Л. И. Лапшин

ОБ ОТЦЕ И О ВОЙНЕ

Написать об отце я решился в канун 60-летия Победы над фашистской Германией. Вся
жизнь отца была посвящена Красной и Советской армии. В годы учебы он определил для себя путь
военного медика, и Великая Отечественная война была лишь кульминацией того, чем он занимался
всю свою жизнь, – медицинским обеспечением армии.
У меня в руках нет никаких документов. Могу лишь поделиться тем, что сохранила моя
память. С августа 1944 г. я волею судеб оказался в воинской части отца и период до конца войны и
первых дней после Победы описываю как очевидец.
Итак, речь пойдет об отце, Иосифе Иосифовиче Лапшине (1903–1981), о моей жизни в эва-
куации, о том, как я попал к отцу на фронт, и о моих впечатлениях того периода с элементами се-
мейных преданий.
В мемуарах маршала Г. К. Жукова коротеньким абзацем упоминается, что накануне войны
в Донбассе для армии готовилась госпитальная база. Объем этой работы маршал не уточняет, и, на-
сколько мне известно, из-за секретности более подробно об этом нигде не писалось.
В феврале 1941 г. отец назначен начальником полевого эвакопункта (ПЭП). Такой аббреви-
атурой обозначалась головная организация госпиталей армии. Но тот ПЭП, начальником которого
стал отец, госпиталей не имел. Этому подразделению была поставлена задача на базе промышлен-
ности и людского персонала Донбасса к лету создать 150 госпиталей.
Работа была титаническая. За какие-то четыре месяца нужно было организовать 150 скла-
дов, на каждом из которых должна была быть собрана полностью материальная часть госпиталя.
Контакт с промышленностью должен был обеспечивать производство и поступление матчасти на
склады. По-видимому, нужно было обеспечивать и охрану этих складов. Одновременно шла работа
с военкоматами. Готовился штат каждого госпиталя. Совместно с военкоматами укомплектовыва-
лась и заполнялась подборка повесток на штат каждого госпиталя, и там уже обозначалось место
сбора. Оставалось только проставить дату сбора и разослать повестки, и с этого момента госпиталь
начинал свое реальное существование.
Студент мединститута весной 41-го года на экзаменах, возможно, переживал – сдаст ли он
экзамены, не отчислят ли его из института, а он уже был записан хирургом полевого госпиталя
номер такой-то. Многие хирурги, получившие огромный опыт за время войны, заканчивали медин-
ституты уже после войны.
Дальнейшие события показали своевременность подготовки госпитальной базы Красной
армии. Начало войны для отца не было неожиданностью, как и для тех, кто ему эту работу поручил.
Я встретил войну в десятилетнем возрасте и хорошо помню, что еще в 40-м году, во время радиопе-
редач о советско-германской дружбе, отец хмурился и почти зло говорил: «Все равно с ними воевать
придется».
Работа по организации госпиталей, как и все, что касалось подготовки к войне, была строго
засекречена. Именно поэтому сейчас трудно найти упоминания о ней. Для нашей же семьи с фев-
раля месяца 41-го года наступили тяжелые дни. Отец исчезал на недели, а по возвращении не мог
ничего сказать, кроме стандартной фразы: «Был в служебной командировке». Мать – пылкая эмоци-
ональная женщина – бурно реагировала на постоянные необъяснимые отъезды. А отец, измотанный
переездами по городам Донбасса, не мог отдохнуть и дома. Этот период печально отразился на
нашей семье.
Создание госпитальной базы Красной армии в предвоенные месяцы требовало от руководи-
теля незаурядных организационных и волевых способностей. Почему именно отец был назначен на
эту работу? К ней вела цепь закономерностей и случайностей.
Кроме фотографий, я не располагаю никакими документами, касающимися биографии отца.
Могу опираться только на семейные предания и то, что видел сам, соприкоснувшись с прифронто-
вой армейской жизнью. Часть повествования содержит эпизоды в эвакуации и историю, как я попал
в действующую армию. Недавно прочитал, что если от событий не осталось чего-либо веществен-
ного, а, главное, документов, то этого как бы и не было. А ведь то, что я видел, было.

Сельский паренек Революция в семье моего деда была встречена с удовлетворением. Семья получила земель- ный надел. Дед – хороший плотник – срубил на участке просторную избу. Изба-хутор располагалась на живописном холме у ручья. И сейчас местные жители этот холм называют по имени деда Оськин Пуп. Бабушка предвоенные годы и коллективизацию характеризовала так: «Ленин дал нам землю, а Сталин ее отобрал». В период гражданской войны и сразу после нее отец был активным комсомольцем. Глав- ным руководителем комсомолии был секретарь партийной организации Кутузов. Внешне самым заметным его деянием было разрушение церквей. Он собственноручно сбрасывал с куполов кресты, и при этом кричал народу сверху: «Если есть бог – пусть он меня накажет!». И Бог чуть было не наказал его руками моего отца. Кутузов, данной ему властью, отобрал в личное пользование лужок для покоса у нашей семьи. Сходство идейных платформ не помешало отцу воспылать справедливым гневом. Способ мести был выбран радикальный – отец залег с обрезом у мостика, через который Кутузов должен был возвращаться после партийного собрания. На счастье, партсобрание затянулось до кромешной темноты, да и Кутузов шел не один, а с другом моего отца – секретарем комсомоль- ской организации. Вопрос о существовании Бога так и остался открытым. С окончанием гражданской войны в селе появилась колоритная фигура. Один из местных жителей в гражданскую войну дорос до звания комбрига. Воевал он успешно, но после окончания боев излишняя склонность к спиртному стала помехой для дальнейшей его службы в армии. От других селян он отличался широтой кругозора. Своего племянника – тоже друга отца – он поучал: «С крестьян как драли три шкуры во имя капитализма, так и будут драть шкуры во имя социализма. Но сейчас у молодежи есть возможность учиться. Уезжай из села, поступай на рабфак, а потом вы- бирай любую специальность». Племяннику было боязно покидать родные края: «Я поеду, если по- едет Оська (мой отец был крещен Осипом)». Отец загорелся идеей. Бабушка была согласна. Однако дед воспротивился, сказал, что это все дурь, пора, мол, по-настоящему осваивать плотничье дело и с завтрашнего дня приступаем к выполнению заказа – будем ставить сруб. Работу по затёске бревен дед распределил так. Отец, продвигаясь вдоль бревна вперед спи- ной, затесывает начерно, а дед, двигаясь следом таким же образом, затесывал набело. Дед, совершая более трудоемкую работу, продвинулся быстрее так, что при очередном взмахе отец кончиком топо- ра зацепил ягодицу деда. Дед в ярости обернулся, замахнулся топором, а отец бросил свой топор и рванул домой. С порога закричал: «Мама, готовь котомку – я уезжаю на учебу». Пока дед дошкан- дыбал до дому, отец был уже на железнодорожном полустанке.
Период до Отечественной войны К сожалению, не знаю, где отец учился на рабфаке, но, с его слов, учился он на одном рабфа- ке с будущим главным идеологом нашей страны Сусловым. Там он из сельского парня Осипа прев- ратился в Иосифа Иосифовича. По окончании рабфака поступил в военно-медицинскую академию в Ленинграде. В 1920-е гг. отец прослужил два года в частях особого назначения (ЧОН), созданных для борьбы с контрреволюцией. После окончания академии отец служил в Томске, Сретенске (где родился я), Благовещен- ске, Раздольном, Чите, Улан-Уде. Мои первые детские воспоминания связаны с Николаевском-на- Амуре, где отец в чине военврача первого ранга (что соответствовало полковнику) был начальником военного госпиталя. С введением в армии четвертой шпалы практически все медики остались при трех шпалах – подполковниками. Служба на Дальнем Востоке всегда была связана с напряжением, обусловленным угрозой японского нападения. У отца в библиотеке были книги с описанием структуры и вооружения япон- ской армии. Атмосфера жизни сказывалась и на детях – наши военные детские игры всегда включа- ли борьбу с японским вторжением. Помню, как временами мне казалось, что из-за Амура с сопок за нами наблюдают японцы. Если знать, какое давление оказывала Япония на нашу страну в предвоен- ные годы, становится более понятным объявление ей войны в 1945 г. Когда мне было пять лет, наша семья переехала из военного городка в дом на углу улиц Пуш- кина и Гоголя ближе к центру Николаевска. Моими друзьями надолго стали одногодки из соседних домов Коля Кривошеев и Гена Саломатин. Желание быть похожими на военных проявилось в моих слезах по поводу пошитого мне серого костюмчика вместо обещанного «военного» зеленого. Но на настоящих военных я и мои друзья стали похожи, когда из хрома, найденного мной в шкафу, мы на- резали пояса и портупеи. В таком виде мы гордо маршировали по улице. Колин отец подошел к нам, осмотрел амуницию и сказал, обращаясь ко мне: «Ну и влетит же тебе, парень!». Он ошибся – о коже никто и не вспомнил. После ареста моего отца было не до этого. Местный колорит сказался и на аресте моего отца в 1937 г. – он был обвинен в шпиона- же в пользу Японии. Однажды ночью я проснулся от громких причитаний бабушки. Она только недавно приехала к нам. В дверях стоял военный с винтовкой с примкнутым штыком. В квартире находилось еще несколько военных. Я спросил у мамы: «Почему бабушка плачет?». Мама ответила: «Папа уезжает в командировку». – «Глупая, он же скоро вернется», – и снова уснул. Шли неделя за неделей, а папа из командировки не возвращался. Что-то я начал понимать с момента, когда мой дружок по улице спросил у меня: «А что, твой отец – враг народа?». Некоторые знакомые перестали меня узнавать. А в сентябре 1938 г., когда я уже пошел в первый класс, мама получила повестку, предписывающую покинуть город в 24 часа. Нужно было попасть на первый же пароход – они отхо- дили на Хабаровск раз в день. Сборы выглядели так: мама бросала на пол простынь или покрывало, бросала в центр вещи и завязывала узлом углы. Мне казалось, что так люди и собираются в дорогу при переезде. В тот год я уже не учился. Но еще до отъезда из Николаевска-на-Амуре летом 1938 г. мне довелось увидеть маршала Блюхера. Он выступал в городском летнем театре на митинге, посвященном, насколько я представ- ляю, предстоящим выборам. Театр был переполнен. Мы, трое мальчишек друзей-соседей, довольст- вовались местами на заборе. Ни слова из сказанного я не помню, но запечатлелась кряжистая фигура маршала – он был низкорослым, но очень широкоплечим. Для нашей семьи визит маршала, как я позднее узнал от матери, отозвался тем, что в тюрьме в продуктовых передачах для отца перестали принимать сливочное масло. Аресты создавали напряженную атмосферу. В нашем тихом захолустном городе конвоируе- мых можно было видеть чаще, чем автомашины. Однажды, как рассказывал отец, и его конвоирова- ли мимо нашего дома, и он видел, как я играю во дворе. До пяти лет, пока мы жили в военном городке, я ходил в детский сад. Имен и фамилий де- тей я не помню за исключением Милы Миловановой. Во-первых, это звучало как-то музыкально, а с другой стороны, эта девочка сама выделяла меня среди ребят. В 37-м ее отца, полковника, пришли забирать не ночью, как обычно, а утром, когда он уже брился. Аресту он предпочел смерть – вскрыл сонную артерию. Сведения о матери, что она жена врага народа, по-видимому, опережали ее появление, и ей с трудом удалось устроиться врачом в детский лесной санаторий в семи километрах от Калуги. Туда же к лету 1939 г. прибыл отец. Для вступления в должность Лаврентию Павловичу нужно было показать, что Ежов совершал ошибки и арестовывал настоящих коммунистов. На счас- тье, отец проявил характер и за два года пыток ни в чем не признался и ничего не подписал. Он был восстановлен в звании и в партии. Время отсидки было включено в стаж службы, и за эти два года он получил зарплату. Единственное условие, которое было ему поставлено, – нигде, никогда не упо- минать, что он был арестован. Иногда я думаю – счастье, что обвинение было столь нелепым. А ведь если бы донос был, что отец троцкист, судьба семьи могла быть более трагичной. Эти события не помешали отцу до конца жизни оставаться убежденным коммунистом. Новое назначение отца – начальник госпиталя в военном городке Бабстово в Еврейской ав- тономной области. Снова потенциальный противник – японцы. Нас, мальчишек, больше всего инте- ресовало стрельбище. Мы пробирались туда в поисках гильз и пуль. Находили и пули с округлыми головками от японских арисак. Краем уха я слышал, что на стрельбище отрабатывалась пулеметная стрельба по мишеням на расстояние до одного километра. Вскоре отца направляют работать начальником госпиталя на финский фронт. Война, начатая с целью занятия Финляндии, что должно было улучшить на западных границах наше стратегическое положение перед надвигающейся войной, не принесла славы Красной армии, но способствовала устранению ряда недостатков в ее организации. Через госпитали проходила масса обмороженных красноармейцев. К началу Отечественной войны кое-что было исправлено, в том числе и положение с обмундированием. По окончании, как тогда говорилось, «финской кампании» отец снова попадает в военно-ме- дицинскую академию на курсы усовершенствования. Наша семья переезжает в Ленинград. Снимали комнату мы в так называемом Доме специалистов – сейчас во дворе этого дома выросла станция метро «Кантемировская». Квартира, в которой мы снимали комнату, находилась под квартирой ле- гендарного капитана «Челюскина» Воронина. Самого капитана я так и не увидел, а его сыновьям Пете и Осе был компаньоном по детским играм во дворе. Семьей с экскурсией мы посетили Петропавловскую крепость. В конце экскурсии группа зашла в казематы и экскурсовод начал рассказывать, как тяжело здесь приходилось революционе- рам. Отец решительно сказал: «Идем отсюда!». Лицо отца было в смятении – таким я его не видел никогда. «Вот вырастешь, я тебе расскажу…». Но своего обещания он так и не выполнил. Самое большее, что он произносил с улыбкой: «Я закончил две академии – военно-медицинскую и ежов- скую». То, что было с ним тюрьме, я узнал через вторые руки. В конце 1940 г. отцу, как прослужив- шему на Дальнем Востоке 11 лет, предложили службу в одном из трех городов в европейской части Союза. Отец выбрал Артемовск на Донбассе, куда и был назначен начальником госпиталя. То, что отец уже начал работать на территории Донбасса, его стаж работы начальником госпиталя и опыт финской войны обусловили то, что ему был поручен важный участок работы, связанный с медицин- ским обеспечением предстоящей войны.
Первый день войны В начале июня 1941 г. родители отправили меня в пионерский лагерь, расположенный где-то вблизи Днепра, хотя самого Днепра я так и не увидел. Весной мне исполнилось десять лет, и я окон- чил в Артемовске второй класс. Лагерь был большой. Организация быта была отличной. Единствен- ное, что администрация лагеря не могла твердо решить, когда мы должны чистить зубы – утром или вечером. Для себя я ощущал пребывание в лагере неполноценным из-за запрета купаться в ближай- шей речушке. Июнь того года выдался на Украине прохладным. Почти каждый день наш отряд под руко- водством вожатой направлялся к реке. Вожатая опускала термометр в воду и каждый раз объявляла: «Температура воды слишком низкая – купаться нельзя». С этими вылазками к реке связан эпизод, вызвавший шок в нашем отряде. Однажды, когда мы возвращались после очередной неудачи у реки, вожатая предложила нам идейное занятие. Мы направились в ближайший лес, набрали там мох и этим мхом на склоне балки с поросшими травой склонами, выложили слово «Сталин» метровыми буквами. При очередном походе к реке, когда мы подошли к нашей балке, на склоне вместо нашего увидели другое, похабное, слово. Буквы были еще большего размера, так как весь наш мох ушел на три буквы. Интересна реакция участников нашего похода. Вожатая произнесла только: «Ребята, возвра- щаемся в лагерь». В лагерь шли молча, не оглядываясь, потрясенные увиденным святотатством. Я и сейчас не знаю – было ли это простое хулиганство местной пацанвы или проявление «анти». Погожий день 22 июня начался как обычно. Но после завтрака к отрядам не явились вожа- тые. Масса ребят оказались предоставленными самим себе. Где-то вдалеке иногда пробегали взро- слые с озабоченными лицами. Странно, но ребята и без вожатых вели себя тихо. Царило какое-то настороженное ожидание. Наконец по лагерной радиосети поступило указание к 12 часам собраться всем в Зеленом театре. Дети расселись по скамейкам, но к нам так никто и не вышел. Подошло вре- мя обеда и прозвучала новая команда – идти на обед. И только в три часа нам объявили, что началась война. Хотя мы были наслышаны, что Красная армия всех сильней, холодок в груди почувствовал каждый из присутствующих. Ведь было ясно, что напали немцы не для того, чтобы проиграть войну. Настроение даже у самых маленьких было тревожное. Максимальный пик обсуждения случившего- ся пришелся на утреннюю линейку 23 июня. После построения взрослые опять несколько замешка- лись. В возникшей дискуссии ребята постановили: неизбежен союз между Советским Союзом, Ан- глией и Америкой. А раз так – Советский Союз с самой сильной армией, Англия с самым сильным флотом и Америка с самой сильной промышленностью все равно победят Германию. Возможно, это был первый проект антигитлеровской коалиции.
Эвакуация Сослуживец отца спешно вывез меня из пионерского лагеря. Сам отец приехать не смог. Летние месяцы в Артемовске прошли для меня как-то невыразительно, буднично, омрачаясь только плохими новостями с фронтов. Почему-то запомнилась газета, в которой утверждалось, что враг никогда не сможет прорваться через Днепр. Может быть, это было связано с началом войны, но в нашем дворе был заселен дом с круп- ными недоделками. Не на всех балконах были установлены перила. Молодая бабушка ушла в па- рикмахерскую, подперев через окно балконную дверь ящиком. Мальчик четырех лет открыл дверь и упал с четвертого этажа. Упал на рыхлую землю у канавы. Отделался счастливо – даже без ушибов. Приметой войны стал рост цен. Пока еще небольшой. Запомнилась сцена – пожилой гра- жданин ведет в милицию плачущую девочку лет девяти с мешочком семечек. Гражданин громко возмущался, что спекулянты вместо обычных десяти копеек за стакан семечек запрашивают пят- надцать. В сентябре стало ясно, что необходимо эвакуироваться. Мама как врач была приписана к од- ному из тыловых госпиталей. Госпиталь организовался в Сталино (Донецке). Там же формировался состав из товарных вагонов для отправки госпиталя на восток. Погрузка шла спокойно, без суеты. Сотрудники выезжали семьями со всем скарбом, исключая, конечно, брошенную мебель. Как рассказывал позднее отец, к нашему составу был прицеплен вагон с мукой. Правда, нашей семье это не принесло никакой пользы. В Сталино до отхода эшелона наша семья жила в квартире начальника нашего госпиталя Жаслина. На тот момент он был подчиненным отца. В этой семье была домработница, которая для дочери хозяев ежедневно готовила смесь меда, сливочного масла и какао. Мне эта смесь не предла- галась, но я сам попробовал ее. Вкус был обворожительный. Вероятно, к этому времени уже нака- пливался дефицит в питании. Я попробовал еще и еще немножко. Появление воришки в доме было замечено, и больше это чудесное блюдо не появлялось открыто. Над городом постоянно на большой высоте висел самолет-разведчик. Самого самолета я разглядеть не мог, но его примерное положение обозначали разрывы зенитных снарядов. Первоначально предполагалось развернуть госпиталь в Новошахтинске. Начальник госпи- таля начал уже подыскивать здание для развертывания там госпиталя, но события разворачивались стремительно. Госпиталь из тылового мог стать уже прифронтовым. И мы покатили на восток. Медленно, с остановками. Поступало сообщение, что разбомбили станцию, которую мы только что проехали. Потом стояли, так как разбомбили состав впереди нас. А когда проезжали это место, под откосом лежали обгоревшие остовы товарных вагонов. На одной из стоянок над нашим эшелоном на бреющем полете пронеслись два мессершмидта. В своем продвижении на восток эшелон докатил до Новосибирска, оттуда снова двинулся на запад к месту окончательного развертывания в Кирове.
Жизнь в эвакуации Местные власти выделили нам двухэтажный дом довольно старой постройки по ул. Комсо- мольской вблизи городского театра. В этом доме и разместилась большая часть сотрудников госпи- таля. Жили тесновато, особенно в первое время. В комнате площадью в 20 кв. м вначале жили две семьи – 7 человек. Из разговоров первых дней: «Какой ужас! Здесь картошка четыре рубля килограмм» и через неделю: «Какой ужас! Картошка стоит уже восемь». Цены росли и дальше – это стало привычным, и слово «ужас» к ценам уже не применялось. До войны я не любил какао и шоколад. Когда мы уезжали из Ленинграда в Артемовск, отец купил мне коробку шоколада. В ней на каждой обёртке плотно уложенных плиток был один из видов Ленинграда. Я почал одну плитку, и коробка пролежала в забытьи до эвакуации. В Кирове, разбирая привезенные вещи, мы наткнулись на эту коробку. Шоколад я съел за полтора дня. И потом долго жалел, что не съедал в день по плитке. Что все старались не пропустить – это сводки Информбюро. Я постоянно отмечал на карте линию фронта, а она, мягко говоря, не давала повода для радости. И, наконец, удар по немцам под Москвой, вызвавший восторг, вселил надежду, что победа все же будет за нами. Кстати, линия фронта после этого наступления стабилизировалась менее чем в километре от родного села отца – Дунилово – это в тринадцати километрах севернее Ржева. Наш правый фланг продвинулся на запад дальше остальных участков, так что фронт простирался в широтном направ- лении. Войска, наступавшие севернее, продвинулись на запад от Ржева более чем на 200 км и взяли Великие Луки, находящиеся на одной широте Ржевом. Бои за Ржев были очень кровопролитны- ми, но линия фронта здесь оставалась практически неизменной более года. О характере боев на этом участке можно судить по обелиску в с. Глебово – соседу Дунилово. На обелиске высечено: «Здесь покоятся воины…», и далее идут не фамилии, как обычно на памятниках, а перечисляются 22 дивизии и бригады. Между сёлами Дунилово и Глебово находится с. Карпово, в котором жила моя двоюродная сестра Зоя, дочь Петра. После начала нашего наступления под Москвой в их село прибыл отряд вермахта. Офицер собрал на сходку жителей села и предупредил, что здесь будут бои и жителям следует село покинуть. Причём предоставил право идти либо в тыл к немцам, либо навстречу наступающей Красной армии. Селяне какое-то время обсуждали ситуацию: большинство было за то, чтобы идти на восток, но побаивались, не начнут ли немцы стрелять в спину. В итоге шесть семейств отправились к родственникам, которые жили западнее, а основная масса пошла на восток. Какое-то время Зоя с матерью существовали без крова подаяниями, пока не осели в Коль- чугино. Моя жизнь в Кирове с осени 41-го по июнь 44-го с одной стороны протекала буднично, а с другой – видны большие отличия от современной. Дети той поры были более общительными и легче находили контакт друг с другом, чем сейчас. Обычно в игру вовлекались дети всего двора, иногда с большим возрастным разбросом. Часто играли в прятки, салки, войну. Распространенной была игра «в биту». Участники игры выставляли в стопку по монете на черту. И нужно было с определённого расстояния бросить биту – свинцовую или петровский пятак – как можно ближе к черте или попасть в стопку монеток на черте. Очередность определялась меткостью броска. Ведущий бросал биту ребром по монетам. Перевернувшиеся монеты становились его собственностью и обеспечивали очередной бросок. Мой друг Юра открыл мне свою тайну. Забравшись по уступам в стене к пере- крытию между этажами, он достал мешочек с выигранными монетками – их там было на двадцать девять рублей. Обычной картинкой для города был бегущий мальчишка, кативший перед собой весело дре- безжавшее железное колесо приспособлением, напоминавшим фигурную кочергу. Игрой той поры была и «жошка». Небольшую пластиночку свинца с прикрепленным к ней кусочком меха ударами внутренней стороны стопы нужно было удерживать в полете. Если мой «рекорд» составлял около десяти ударов, то были виртуозы, ухитрявшиеся удерживать в полёте жошку, подбивая её десятки и даже сотни раз. Были занятия и игры, которые бы взрослые не одобрили. Например, завезли к нам во двор массивные деревянные качели на полукруглых полозьях. Вскоре мы изобрели новую игру. Соору- жение устанавливалось вертикально, затем одновременно с толчком нужно было вскочить в центр качели, а оттуда проскользнуть на землю под опускающееся противоположное сиденье. Затем надо было руками добавить качели движения, чтобы она замерла вертикально на другой стороне. Замеш- кавшись, можно было получить травму, наши качели были уж очень массивными. Но, слава Богу, все обходилось. Пускали и папиросу по кругу, но, в отличие от современных школьников, у нас во дворе по- настоящему не курили даже старшеклассники. Вечна тяга ребят всех времен и народов к оружию. Мы ходили за много километров от дома на железнодорожные пути, где сгружался на переплавку металлолом. Там были образцы немецкой и нашей техники. Я там нашел обгоревший немецкий штык и немецкую каску. Мой старший друг Лев Толстов из обгоревшей и покореженной винтовки сделал обрез, и мы стреляли во дворе. То, что на пятнадцать метров пуля ложилась в мишень плашмя, было уже мелочью. Существовал определенный дворовый кодекс чести. Были ситуации, когда ты, чтобы не по- терять лицо, был обязан вызвать обидчика на драку. Это называлось «покосаться». Много в детстве разъезжал по стране, но такого термина, кроме г. Кирова, больше не слышал. Дрались до первой крови или слез. Но, кроме игр и забав, были попытки, правда малопродуктивные, пополнить семейный ра- цион. С весны 42-го года в нашей семье не переводился как чайная заварка липовый цвет – огромная красивая липа росла прямо во дворе. Собирал я на питание желуди. Из них делали лепешки отврати- тельного вкуса. Лишь после войны я узнал, что желуди могут быть съедобными только после много- кратного вымачивания. Успешнее желуди заменяли кофе. Бывало, в доме появлялось и такое блюдо, которое я уже не мог впихнуть в себя: картофельные очистки, жареные на рыбьем жире. Ходили ребята нашего двора и за грибами. Наше «грибное место» находилось в пятнадцати километрах от города. Такой переход, поиски и возвращение занимали много времени. Возвраща- лись уже по темноте, еле волоча ноги. Попытки ловить рыбу в Вятке показали, что рыбак я никудышный, но бывало, что варили ракушки у реки. Выше упомянул, что к городу подвозился металлолом – в городе работала оборонная про- мышленность. В военное время подробности не разглашались, но САУ-76 появлялись на улицах го- рода с завидной регулярностью. А по рисункам отверстий на ажурных остатках от стальных листов, прошедших штамповку, угадывались рычажки к гранатам Ф-1. Возможно, в окрестностях Кирова готовили лётчиков. Я с двумя мальчиками нашего двора как-то ушел довольно далеко от города. Неожиданно для нас на поле садится самолёт. Мы бросились к нему. Это был одноместный истребитель. Из кабины поднялся лётчик – молодой парнишка – со- шёл бы за старшеклассника. Выглядел он радостно-возбуждённым. Пилот попросил нас помочь ему развернуть самолёт на 180 градусов и взлетел. Осталось впечатление, что и садился он самовольно. Хорошо запоминалось и что-то вкусное на фоне обычного скудного однообразия пищи. Ве- чером 7 ноября я пришел домой и увидел на столе буханку белого хлеба – маме выдали в госпитале по случаю праздника. Уже более года я не видел белого хлеба. Отрезал кусочек. По современным меркам вряд ли он был оценен как деликатес – мякиш был плотноватым и синеватым, да и песчинки похрустывали на зубах. Но тогда хлеб был очень вкусным. Я отрезал кусочек за кусочком, пока не оказалось, что осталось меньше половины. Мне было неловко – ведь это было праздничное блюдо для троих. Самая разнообразная трапеза за все время эвакуации пришлась на летний день 44-го, когда маме в госпитале выдали дневной рацион американского солдата, запаянный в жестяную банку.
Трудовой фронт Когда я заканчивал четвертый класс, а мне тогда исполнилось двенадцать лет, в школе по- явилось объявление о том, что желающие во время каникул работать на торфоразработках должны записаться в учительской. Особых планов на каникулы у меня не было, и я загорелся идеей поехать на работу, о чем сообщил дома. Мама сходила в школу и выяснила, что из добровольцев я самый младший. Учеников ниже седьмого класса в отряде нет. Но, учитывая мое непреклонное желание поехать и анонсируемый заработок в виде хлеба, на семейно-учительском совете было решено, что я поеду с бабушкой. Меня, конечно, такое решение оскорбило, но, как показало дальнейшее, это было мудрое решение. Группа подобралась доброжелательная, преобладали девочки. Необычное сочетание ученика и его бабушки породило песенку: «Жил-был у бабушки черненький Лёва…». Чтобы было понятно, чем мы занимались, нужно рассказать о технологии производства то- плива из торфа. Пласт естественного торфа размывается мощной струей воды. Получившаяся жижа по трубам разливается на поля, где подсыхает до состояния очень густого теста. Самый тяжелый, первый этап работы – резку большой тяпкой насыщенного влагой пласта на кирпичики раза в полто- ра тяжелее обычных, с переворотом этих кирпичиков – выполняли молодые крестьянки, привыкшие к работе. В нашу задачу входило перекладывание этих, вначале легко разваливающихся, кирпичиков так, чтобы обеспечить максимальное просыхание. Это были последовательные три конструкции, в последней из которых – ажурной круговой башенке – торф просыхал окончательно и затем отправ- лялся на предприятие, на котором прессовались торфяные брикеты. В первый день мы с жаром взялись за работу. Сразу же выяснилось, что не зря со мной поехала бабушка. Хоть немного, но я отставал от всех. Бабушка, привычная к крестьянскому труду, опережала всех и, закончив свой ряд, помогала докончить мой. Когда в конце рабочего дня подошел бригадир – шестнадцатилетний паренек и стал уголковой конструкцией измерять объем выполнен- ной работы, мы оживленно прикидывали, на сколько процентов мы перевыполнили план. Перевыполнение плана было архиважно потому, что каждый процент перевыполнения да- вал прогрессивное увеличение заработанного хлеба по окончании работ. Недовыполнение плана практически не давало никакого заработка, обеспечивая лишь ежедневное питание. Результат об- мера объема работы первого дня поверг нас всех в шок. Оказалось, что мы выполнили 68 % плана. Ведь мы старались изо всех сил, и 100 % показались нам недостижимой планкой. Тем не менее, через два-три дня мы перевалили этот рубеж, и перевыполнение на 1–2 % стало обычным. Питание было достаточно сытным, но очень однообразным. Гороховый суп и перловая каша сменялись перловым супом и гороховой кашей. Донимали нас полчища блох. Тяжелая работа за- ставляла считать нас оставшиеся дни оговоренного двухнедельного срока на торфоразработках. Когда же двухнедельный срок истек, учеников построили и объявили, что мы остаемся на работах еще на две недели. И, кроме того, учитывая пораженческие настроения в нашей массе, нам сообщили, что беглецов будут возвращать обратно патрули. Несмотря на категоричные предупреждения, два мальчика из нашего отряда решили уйти. И они спокойно получили свой заработанный хлеб. Проработали мы еще две недели, и опять нам объявляют, что наши работы продолжатся еще на такой же срок. Тут уже я заявил бабушке, что больше не могу. Бабушка еще пыталась меня уговорить остаться до конца – хлебный заработок был очень кстати. Но я действительно чувствовал, что больше не могу. Решили уйти рано утром в понедельник, а воскресенье использовать на сбор клюквы на соседнем болоте. Уходили с торфоразработок в предрассветный туман – я с рюкзачком клюквы и бабушка с рюкзачком хлеба. Но наши испытания не закончились. На торфоразработки мы заезжали окружным путем. Сначала ехали поездом до Слободского и далее шли пешком. А возвращались прямым путем – тро- пами через леса. Предстояло пройти более 30 км. Дорогу мы не знали совсем, прикидывая лишь общее направление. На счастье, нашлась попутчица, молодая энергичная женщина, которая очень спешила в Киров. Помощь ведущей обошлась нам дорого. Мы, более хилые физически, да еще с рюкзаками за спиной, изо всех сил старались не отстать от нашей попутчицы. На середине пути нашу путеводную звезду не удовлетворило снижение темпа нашего хода, и она убежала вперед. Те- перь мы могли идти помедленнее, но силы уже иссякли. Вышли из леса. Вдали на высоком противо- положном берегу хорошо был виден город. Последние километры до реки давались с неимоверным трудом – казалось, мы идем, а город отодвигается от нас. Когда мы дошли до берега Вятки, я сказал, что больше не могу нести свой рюкзак. Бабушка уговаривала, мол, немного осталось – каких-нибудь пять кварталов. Но у меня сил уже не было. Бабушка взвалила на себя второй рюкзак, и мы долго- долго тащились через город. А потом три дня пластом лежали в своих постелях. Когда через две недели в город вернулась основная группа, оказалось, что мы ещё заработа- ли кусок плотной хлопчатобумажной ткани типа «чертовой кожи».

Лапшин Л. И. ОБ ОТЦЕ И О ВОЙНЕ // «Отчизны верные сыны» : материалы XXXII Крашенник. чтений / М-во культуры Камч. края, Камч. краевая науч. б-ка им. С. П. Крашенинникова. - Петропавловск-Камчатский, 2015. - С. 61-69.