О. К. Алексеева

Мы – оленные коряки из рода Аклы

Моя мама, Эйни Акловна, по паспорту 1914 года рождения. Отец, Каккику Папович, тоже записан 1914 года рождения. На их долю досталась тяжелая жизнь преобразований только что за- рождавшейся советской власти. По рассказам матери, мой дедушка Аклы Тупич и бабушка Кечева Авеевна не хотели вступать в колхоз. У них было большое стадо собственных оленей. Выпасали его всей большой семьей. Все сыновья трудились вместе с отцом Аклы, кочевали по бескрайней тундре (от Аманино, через гору Чичила, или, как русские говорят, Шишель, и до восточного побережья, через Еловский перевал). Окарауливали и приумножали поголовье своих оленей. Кечева Авеевна была второй женой моего деда после смерти первой жены Етан. У мамы были братья Амага, Телневьи, Камак, Эвьява, сестры Еман, Элла, Вачав, послед- ней было полтора года, когда репрессировали родителей. Маленькую свою сестру Вачав мама так и вырастила в табуне. Управляться с табуном без родителей было очень тяжело. Мама вела вьюч- ных оленей со всем скарбом, а отец гнал стадо, у него за спиной сидела полуторагодовалая Вачав. Когда от жары ей хотелось пить или когда она хотела есть, то начинала плакать. Отцу же нельзя было останавливаться, надо было гнать стадо на новое ягельное место, на снежники – подальше от оводов. Из-за жары и чувства постоянного голода маленькая Вачав засыпала у отца за спиной, он это чувствовал, когда головка ребенка начинала стукаться об отцовский затылок. Не давали покоя полчища оводов, комаров и тучи слепней. Когда Вачав подросла, мои родители многое ей прощали, помня, в каких условиях она росла. Однажды я спросила тетю: «Почему вы с Егаймав Кулкивовной, тоже дочерью репрессированного отца, называете друг друга “уборочками”?» Оказалось, что когда в Седанке начиналась посевная, то все село выходило на посадку картофеля. В обеденный перерыв сельчане шли домой на обед, а подружки, дождавшись, когда все уйдут, выкапывали только что по- саженную картошку и ели ее. Как только захотят есть, говорили друг другу: «Пойдем на уборку». «Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно...» В публикации газеты «Знамя Ленина» «Первые органы Советской власти», рассказывавшей о становлении советской власти, промелькнуло имя Аклы Тупича как председателя туземного коми- тета селения Воямполка. Властям не понравилась позиция Аклы как ярого противника коллективи- зации, и записали его в кулаки, естественно, он уже не мог быть председателем туземного комитета. Дальше – больше... У деда реквизировали половину оленьего стада. Мама рассказывала, что на сле- дующий год во время отела сохранили всех родившихся телят и дедушкино стадо опять имело то же поголовье. По рассказам моего отца, обмениваться оленями, то есть проводить селекцию, ходили на север – до Пахачей. Год шли на Пахачи и год шли обратно, на свою землю, и домой приходили уже с новым приплодом. Интересно, но в селениях Пахачи и Средние Пахачи говорили и сегодня говорят на седанкинском диалекте. Отец рассказывал, что у нашего рода там много родни. Но с камчатским бездорожьем добраться до Пахачей, найти родственников – большая проблема. Мой дедушка Аклы, конечно, был против коллективизации, потому что у него было крепкое хозяйство, оленей пасли сы- новья Аклы и зятья, домашним хозяйством занималась женская половина семьи, включая невесток. Долгими вечерами дедушка вел беседы с домочадцами о преобразованиях в тундре. Он им говорил: «Наступит то время, когда вы будете покупать воду, дрова, у нас заберут всех оленей». Вспоминая его слова много лет спустя, я очень удивлялась, что это говорил коряк, не видавший цивилизации, меня поразила его способность задумываться о грядущих переменах в жизни северян. Сегодня мы за все платим: и за воду, и за тепло в домах. Оленей сегодня нет, как государственных, так и частных. Когда начались репрессии по всей Камчатке, труднее всего было арестовывать кочующих коряков, не желающих входить в колхоз и сдавать государству своих оленей. Моим родственникам, сопротивлявшимся вступлению в колхозную артель, было запрещено покупать товары в русских кооперативах. Дедушка делал закупки в американских факториях, но у американцев не было чая, обменивали только кофе. Мама рассказывала, что родственникам так хотелось попить крепкого, чер- ного чая, непривычно было пить кофе. Как зачастую бывает, всегда находился подручный человек, желающий показать себя перед властями, выслужиться. Звали его Игум. Как и каждый оленный коряк, он прекрасно знал тундру. Именно Игум согласился быть проводником у сотрудников НКВД- ОГПУ во все стойбища и на кочевые маршруты оленеводов. Дедушку со всем своим семейством чекисты нагнали в отрогах Срединного хребта, где была летовка оленей. На том самом месте до сих пор лежит брошенный дедушкой винчестер, потому что когда его арестовывали, он сказал своим сородичам, чтобы не трогали винчестер. Кто знает, может, дедушка надеялся, что его освободят, что это ошибка, что он придет на это место и сможет подобрать свое ружье? Но то, что винчестер до сих пор лежит на камнях, покрытых мхом, это факт. Американцы на совесть производили свой товар, потому что оружие нисколько не заржавело, хотя времени прошло с 1938 г. немало. Сестра говорит, что только деревянный приклад изъеден древесным жуком. Она каждый год видела винчестер. Моя сестра Света с мужем Володей, со своими детьми Олегом и Игорем сегодня выпасают оленей ком- мерсанта, получившего государственных оленей, как сейчас говорят, «в лихие 90-е». В Седанке, на месте, где стоял домик Игума, во время огородных работ В. И. Притчина вдруг выкопала какой-то небольшой металлический предмет, оказавшийся заржавевшим нагрудным знаком в честь 10-летия ОГПУ. Основанием знака служит герб тех времен, на гербе – оттиск знамени с барельефом Ф. Дзержинского, поверху – годы 1917–1927, понизу – оттиск О.Г.П.У. По-видимому, знак был выдан Игуму (больше некому) за особое рвение, предательство своих сородичей. За Игума ни одна из женщин замуж не вышла, до конца своих дней он чувствовал немой укор односельчан. Много было случаев, когда Игума били или гоняли по селу односельчане, извечно храня в памяти пропавших неизвестно куда своих родителей. Род его не продолжился. Умер Игум от истощения и кровавого поноса. Когда он стал немощным, еды ему никто не поднес. В давние времена вместе со служилыми казаками-первопроходцами на Камчатку пришли православные миссионеры. Первыми в православную веру миссионеры обратили аборигенов, ко- торые вели оседлый образ жизни, живя по берегам рек и Охотскому побережью. Ительменам и нымыланам при крещении священнослужители писали в церковные книги, конечно же, русские имена. Поскольку письменности у аборигенов Камчатки не было, по прошествии столетий совер- шенно исчезли собственные имена ительменов, коряков-нымыланов. В этом плане повезло моим предкам. Исследователь Камчатки В. И. Йохельсон писал о том, что если корякам-оленеводам что- то не нравилось, те попросту откочевывали в бескрайнюю тундру. Просыпаются утром пришлые люди, а в стойбище, кроме них, уже никого нет. Благодаря кочевому образу жизни оленные коряки сумели сохранить свой уклад, а самое главное, родной язык и собственные имена. Для примера: лесновские коряки-нымыланы вместо «хайлем», то есть «спасибо», говорят «пашева», искаженное русское «спасибо». При рождении ребенка и сегодня седанкинские родители вместе с бабушками дают коряк- ское имя, таким образом, у коряков-оленеводов два имени, одно русское – для паспорта, и коряк- ское – для себя и родственников, чего нет ни у ительменов, ни у коряков-нымыланов. Село Седанка Кочевая создавалось в 1939 г. Его население сформировалось в основном из членов семей репрессированных хозяев стойбищ. Сначала для строительства села было выбрано место впадения р. Россошиной в р. Напану. Неплохое место, но во время весенних паводков оно постоянно затапливалось. Тогда седанкинцы вынуждены были перекочевать на местечко чуть ниже по реке, туда, где стоит сегодняшняя Седанка. Население села составили на тот момент, в основ- ном, женщины, чьих мужей репрессировали, и их дети. Конечно, одинокие женщины не смогли бы заниматься оленеводством, да и оленей к тому времени уже всех коллективизировали. На чердаке заброшенного дома в Седанке я нашла старые колхозные ведомости 30–40-х гг. XX в. В них одни женские имена, а мужские – это имена подростков, так как хозяев стойбищ к 1940 г. всех репресси- ровали. В документах Ю. Г. Попова неправильно написано «репрессирован(а) из села Седанка-Ко- чевая в 1938 году». До 1939 г. не было Седанки Кочевой, ее вообще не существовало. Кочующие коряки в те далекие годы вообще не имели фамилий, в колхозных документах (колхоз им. Кирова) так и писали: Вевве Аллич, Элла Акловнин или Пайна Авкавовин. Сложно было первым кочевникам переходить на оседлый образ жизни. Не надо было кочевать, шить меховую оде- жду, стали одеваться в телогрейки, платья, кофты, пиджаки. Вместо родовых мелодий пели в клубе украинские и русские песни, порой не совсем понимая, о чем в них поется. Новая и незнакомая жизнь настораживала и пугала жителей тундры, надо было жить в незнакомых деревянных домах, одеваться в неудобную, чужую одежду. В первые годы оседлой жизни были случаи, когда коряки ставили внутри рубленого дома меховой полог – так им было удобно и привычно. В последующие годы подросшие дети оленеводов в колхозах в колхозных табунах стали выпасать своих же оленей, только уже огосударствленных. До семилетнего возраста дети олене- водов жили вместе с родителями в табунах. После семи лет своих детей оленеводы обязаны были сдавать в интернат. Было много случаев, когда из интерната пацаны убегали в табун, к родителям. Сегодняшние дети, выросшие в селении, не понимают, как это можно по полному бездорожью уйти в дикую тундру и безошибочно дойти до стойбища. А для меня и всех моих сверстников это было простое дело. Когда нас привозили в школу, мы ни слова не знали по-русски, но корякский язык зна- ли учителя, приехавшие работать на Камчатку. Для приезжих врачей, учителей было обязательным условием изучить язык коренных жителей. А как долго мы, семилетние дети, привыкали есть борщ со сметаной или какой-нибудь пудинг. До сих пор помню, как меня посадили в столовой за стол, по- ставили передо мной тарелку с борщом, и в борщ шмякнулась большая ложка со сметаной. Сегодня я могу есть борщ, но без сметаны, без майонеза. В 60-е годы прошлого столетия прекратили обучать в школах корякскому языку местных ребятишек, воспитатели в интернате запрещали говорить на родном языке. Мы, дети, выросшие в тундре, ездившие на летние каникулы в тундру к родителям, помним, как мы жили в табуне, и мы не забыли родной язык. Появись сегодня олени, их будет не- кому выпасать, вся молодежь рвется в город, в благоустроенные места. Для внуков знание языка – большая проблема. Они родной язык не знают, да и знать не хотят. Старшее поколение тоскует по оленьему мясу, а купить его негде. Однажды привезли в Тигиль оленину, так это был настоящий праздник. Внуки предпочитают блочную свинину и говядину. Такова наша сегодняшняя жизнь.

Алексеева О. К. Мы – оленные коряки из рода Аклы // «В путь за непознанным...» : материалы XXXIII Крашенник. чтений / М-во культуры Камч. края, Камч. краевая науч. б-ка им. С. П. Крашенинникова. - Петропавловск-Камчатский, 2016. - С. 10-12.