Нэля Суздалова

ПОЧЕМУ СМЕЯЛАСЬ ЛЫМ-ЛЫМ
ИТЕЛЬМЕНСКАЯ СКАЗКА

Время клонилось к закату. Красноватые отблески солнышка отражались на спокойной глади воды, где, покачиваясь на небольших, еле заметных волнах стояли на привязи два спаренных бата. Там стоял усталый Чинз и ел юколу. «Наконец-то я добрался до живой воды», – радостно думал он. Сегодня ворон был одет по-рабочему: темная кухлянка, на ногах высокие бродни, а голову обрамляла повязка из бус.

Была такая тишина, что слышно было только сопение Чинза, поднимавшего женщину с бата. Она была неподвижна и холодна. Взвалив на плечи ношу, ворон, пригибаясь от тяжести, стал подниматься на берег. Пот заливал его темные круглые глаза. Наверху он осторожно положил свою ношу на землю и огляделся. В розовом отблеске солнца величественно стоял вулкан. Земля будто дышала, выпуская пар, – здесь были горячие источники. Тундра сверкала особенной свежестью.

Долго Чинз купался в горячей воде источника, закрывая глаза от удовольствия. И виделись ему сказочные картины будущей жизни с той, которую он только что привез сюда, чтобы оживить с помощью горячей воды. «Хватит уж купаться! Нужно поспать», – подумал Чинз, вылезая из озера.

Раннее утро застало ворона за работой: он вдевал в Лым-Лым горло совы. Глаза вставил из голубицы. Щеки и рот помазал брусникой. Тело женщины было из белого мха, поэтому оно было нежное и мягкое. Чинза могли бы осудить сороки, но их, к счастью, поблизости не было, и он спокойно мог работать. Набрав в клюв воды, он осторожно стал вливать в рот Лым-Лым. Затем брал шикшу и тоже вливал сок в рот и глаза. Постепенно она оживала, и лицо ее исказила гримаса. Она силилась открыть глаза, и, наконец, ее длинные ресницы из пуха Чинза раскрылись, и на ворона взглянула женщина необыкновенной красоты. Короткие волосы, сделанные из крыла Чинза, тут же отросли, расправились в два крыла, она взмахнула ими, взмыла в высокое небо и скрылась за горизонтом.

«Жена моя... Куда ты улетела? – лихорадочно думал Чинз. – Волосы... Волосы из моего крыла... Что делать? Как вернуть?» Ворон в большой печали встал на берегу и устремил свой взор в далекое небо. Его сердце разрывалось от горя и любви. Веселый смех заставил ворона оглянуться: прямо на него из кустов вылетели три маленьких вороненка. От неожиданности Чинз упал. Это насторожило Лым-Лым, которая незаметно прилетела и спряталась в кустах. Она, красуясь, вышла из своего укрытия и помогла Чинзу встать. «Не пугайся, муж мой, воронята – наши дети!» Это еще больше удивило ворона, но он не стал расспрашивать ее. Радость была уже в том, что Лым-Лым вернулась.

До вечера ворон соорудил юрту, а жена собрала ягод и кореньев на еду. Так стали жить они дружно и весело. Лым-Лым часто пела песни, и улыбка не сходила с ее кра-сивого лица. Но когда наступала ночь, Лым смеялась своим тоненьким голосом, и чудо свершалось на глазах у Чинза: из нее вылетали три вороненка. Вначале это забавляло Чинза, и он радовался появлению на свет детей, но их расплодилось столько, что бедный ворон изнемогал от усталости, заготовляя им пищу. Уезжая на охоту или уплывая на батах, он думал о своей жене, которая была для него загадкой: почему, когда она смеется, из нее вылетают воронята? Много вопросов и загадок таилось в ней. Чинз похудел, постарел, а его жена расцвела, как цветок кувшинки. Однажды, когда он, усталый, отдыхал на берегу, ему в голову пришла страшная мысль: «А что, если я усыплю Лым и вытащу ее совиное горло, тогда она перестанет хохотать! И не будет рождаться столько детей, которых прокормить становится все труднее и труднее».

Набрал Чинз кореньев, зачерпнул горячей воды в берестяное ведро, набросал туда ягоды голубицы и поставил в углу балагана. Много времени прошло, и вот однажды во-рон увидел, как закипела вода, которой он и напоил свою красавицу-жену. Она мгновенно уснула... А когда проснулась, то почувствовала, что не может смеяться. Голос стал хриплым, похожим на вороний крик. Долго лежала она в недоумении. А тут еще прилетела ее давняя подруга Имт, которая без умолку говорила о том, что рыбы нынче в реке так много и их мужья вместе ловят ее. Улов необыкновенно богат.

Неожиданно сорока Имт увидела на глазах подруги слезы и спросила, удивляясь: «Что случилось, почему ты не смеешься, а плачешь?» Еще больше расплакалась Лым и сказала таким хриплым голосом, что сорока Имт отшатнулась: «У меня кто-то украл голос». – «А... Да я ведь знаю, кто это сделал! – воскликнула Имт, радуясь тому, что первая сообщает такую новость. – Это твой муж вытащил твое совиное горло, а вставил воронье. И все для того, чтобы ты не плодилась».

Дрогнуло сердце женщины, а вместе с ней содрогнулась тундра – ее мать. Волосы Лым расправились в два крыла, она взмахнула ими и полетела над своим родным жильем, громко крича, созывая своих детей. Вдруг она камнем упала на берег, недалеко от Чинза, наблюдавшего эту страшную для него сцену. Упав, она ушла глубоко в землю, откуда тотчас же выросло молодое деревце, обликом напоминавшее Лым. Закачалось деревце и обратило свои ветви в темное небо, где в полнейшем беспорядке летало ее потомство. Оно разлетелось по всей Камчатке, а Чинз от горя и печали бросился с крутого обрыва в реку. И до сих пор никто не знает, утонул ли он. Но Чинза нет на земле.

В ДОРОГУ

Меня назначили заведующей Красной ярангой. В Палане, окружном центре, мне подарили финские лыжи с ботинками. Собираюсь в тундру, к пастухам. В рюкзаке одежда и продукты. Спички во всех карманах.

– Куда мне столько?

– Без спичек пропадешь в тундре.

Со мной едет Саша Ивикьев. Он окончил курсы киномехаников в Хабаровске. На двоих – одна нарта. Погрузили киноаппаратуру, бензин, движок и мои вещи. Выехали утром. Я впереди на лыжах. Собачья упряжка идет по моему следу. Саша шагает рядом с нартой. Продвигаемся медленно. Зато на спусках – отводим душу. Но вот спуск все круче. Гудит встречный ветер, предостерегая: «Не падай, не падай-й-й...». Может, это голос Ивикьева? Оглядываюсь. И падаю...

Вечереет. Стойбище оленеводов пока не нашли. Устала. Собаки тоже еле плетутся.

– Вон там они должны быть, – показывает Ивикьев на речку у подножья сопки.

ВЕК УЧИСЬ…

Меховая палатка на пригорке. Ее видно издалека. Гостей приветливо принимает хозяйка чума Кау с двухлетней дочерью Валей. Палатка высокая, светлая. У входа камин. От него веет теплом. Пока выпрягают оленей, помогаю хозяйке: натаскала воды, помыла посуду.

После обеда пастухи уселись в кружок, слушают беседу о международном положении. Говорю, а самой кажется, что меня не понимают. Собравшись с духом, спрашиваю: v– Вам понятно? Муж Кау, бригадир Инылыв Лектевьевич, серьезно отвечает:

– Понятно, все понятно. Мы «Спидолу» слушаем. Ты все хорошо объяснила.

У Кау много дел по хозяйству. Но вот она все отложила, просит:

– Сшей платье.

– Ладно, сошью.

Сказала и схватилась за голову. В культпросветшколе нас учили петь, танцевать, проводить беседы. А кройка и шитье – это вроде бы по другой линии, далекой от обязанностей культмассовика.

Кау достала материю, нитки. С видом знатока осматриваю цветастый поплин. Кау и малюсенькая Валя с нетерпением ждут, когда приступлю к работе.

Говорят: семь раз отмерь... Я отмерила раз двадцать, прежде чем взялась за ножницы. К вечеру выкройка была готова. Что-то получилось. А что – не знаю. Машинки нет, шью на руках. Просидела два дня. Примерив платье, Кау бросилась меня целовать. А мне стыдно. Могла ведь и испортить.

Кау считает: если работаю в Красной яранге, то умею делать все. Ничего-то я не умею, Кау. Твое платье получилось просто каким-то чудом.

РОСОМАХА

Сегодня иду с пастухами на дежурство. Хочется испытать все.

Олени разбрасывают копытами снег, ищут ягель. Оказывается, среди них есть «нахлебники». Обычно это самые сильные. Подбегут к тому, кто послабее, отгонят в сторону и грызут очищенный от снега ягель.

Ночью спокойно. Слышен сухой треск. Это олени сшибаются рогами.

Утром перегоняем стадо на другое пастбище. С десяток нарт перевозят на новое место бригадное имущество. Впереди стада, гордо подняв голову, вышагивает белоснежный олень. Его зовут Лебедь. Это – вожак.

В пути замечаю следы зверя. Кричу пастухам:

– Здесь волк!

Пастух дружелюбно поучает:

– Это росомаха.

Присмотревшись к следам, Кавав говорит:

– Ты должна знать повадки зверей. Эта росомаха, наверное, набедокурила – теперь запутывает следы. Смотри: в середине маленькие следы, по бокам – крупнее. Пусть люди думают, что здесь две росомахи.

ПОДСНЕЖНИКИ

Вечером иду в табун. Он пасется километрах в пятнадцати от стойбища. Дежурят Кавав и Авлилю. Ночуем под открытым небом. Сон не идет. Завтра 1 Мая, а здесь – ничего похожего на этот яркий весенний праздник. Снег и холод.

Просыпаюсь продрогшая. Пастухов нет. Горит костер, над ним – чайник. Выпила кружку чаю, согрелась. Сзади шаги. Вернулись Авлилю и Кавав. Руки за спиной. Переглянулись, и в два голоса:

– Поздравляем с праздником! – И тут же подают два букета подснежников. Надо бы поблагодарить, а я чуть не расплакалась.

ПЕРЕХОД

Каждый день движемся на восток. Вечером на привалах шью детишкам рубашонки и платьица. Детей здесь много – приехали на каникулы к родителям.

Летняя тундра чудесна. Высокие, в снежных разводьях хребты, водопады, озера, голубое небо. Это Родина.

Хозяин в бригаде – старый оленевод Ваччако. Его загорелое лицо я ни разу не видела злым или хотя бы сердитым. Вспоминаю, как мне еще в Воямполке говорили: «Наш народ такой – он как бы восполняет недостатки тундры. Она сурова – люди добры». Сегодня последний переход. Самый трудный – высоко в горах, через тысячелетние снега. Здесь проходили многие поколения оленеводов. Теперь – мы. Олени идут медленно. Перед ними узкий перешеек. По обе стороны пропасть. Каждый шаг грозит гибелью.

– Если не боишься, можно прыгнуть через пропасть, – говорит Долган.

Надо отказаться, но не могу. Иду следом за Долганом, проклиная свое никому не нужное упрямство. Где бригадир? Он должен помешать нашей затее. Но Ваччако где-то в хвосте табуна. А Долган уже перепрыгнул через темную щель, ждет меня.

– Не волнуйся... Так, так... – Он подхватил меня у края обрыва. – Молодец!

Мы еще не отдышались, когда увидели: давя друг друга, олени кинулись в сторону от перехода через пропасть.

Потом узнали: к стаду подобрался медведь. Ваччако столкнулся с ним нос к носу. Успел выстрелить. Рука бригадира твердая.

Cогжой

Отдыхаем. Лежу в палатке. Вдруг слышу восхищенные возгласы. Выхожу на улицу. Никогда не видела более прекрасной картины!

Неподалеку от палатки идут два оленя. Впереди, гордо подняв голову, оленуха. За ней стройный, белый как снег дикий олень – согжой. Его трубный голос привлек к себе все стадо. Настороженно следят олени за каждым его шагом. Кажется, вот-вот они сорвутся с места и лавиной устремятся за этим красавцем дикарем. Такое уже случалось. Стоило появиться согжою, и пастухи не досчитывались десятков оленей.

Как ни тяжело, но выход в таких случаях один.

Гремит выстрел. Согжой роняет ветвистую голову, медленно валится на землю.

Оленуха, постояв рядом, тихо уходит за сопку. Мне кажется, она плачет.

ФАНТАЗЕР

Луна по вечерам медленно выплывает из-за гор, стоит низко. Иногда думаю: взойди на вершину, и ты узнаешь все тайны луны. Ваччако подает мне бинокль:

– Смотри, на луне вымпел. Написано «СССР».

Это так неожиданно, что я и в самом деле пытаюсь разглядеть вымпел. Разочарованная, возвращаю бинокль. Ваччако утешает:

– Наверное, он на другой стороне лежит.

БАНЯ

Всю холодную осень провела в бригаде Инылыва Лектувьевича. Просыпаются здесь рано. В четыре утра все на ногах. За столиком в эти утренние часы весело. Невероятных историй хватило бы на целую книгу.

Устраиваем баню. Ставим в брезентовой палатке камин, пол застилаем ветками. Внутри – лавочка, таз, мыло. Когда слишком холодно, снаружи накрываем палатку оленьими шкурами. После бани – в теплую меховую палатку. Там уже готов ужин.

Баню «спроектировал» киномеханик Лонгинов.

Земля предков : Избранное. – Петропавловск-Камчатский : Камчатпресс, 2013. – 91-96.

ПРЕДЧУВСТВИЕ ОСЕНИ

АРГИ
Рассказ

Я долго искала человека, который бы испытал на себе действие мухомора. И неожиданно для себя услышала историю, которая затронула меня своей искренностью и доверием. Но вначале Арги не хотел говорить об этом, ведь можно и не поверить. Но я поверила...

Он был одноглазым. Здоровый глаз с длинными ресницами глядел умно и доверчиво, больной светился, точно крохотный бубен. Аргонт Арги так и называл свой второй глаз – «маленький бубен». Лицо у Арги загорелое, с морщинами, волосы белее снега. Ему перевалило за сто.

Он не помнит точно года, когда открыли в селе первый магазин: огромная юрта с настилами полок из березы. И так как Аргонт был более или менее грамотным, то он стал продавцом. Разложил для продажи кукули, торбаса, кухлянки, меховые шапки. Медные тазы соседствовали с посудой, по другую сторону – продукты: балык местного производства, варенья, соленья, грибы, кетовая икра. Привозные продукты на особом месте: крупы, сахар, конфеты.

К открытию решили устроить праздник. Красивые девушки в нарядных костюмах расположились с бубнами вокруг юрты-магазина, спрятались в траве.

Начал собираться народ, направляясь в юрту, но Арги, стройный и веселый, предупредил их жестом и запел свою родовую песню. Очень красивая мелодия приворожила первых посетителей магазина. Но вот появились танцующие девушки. Началось веселье. Заплясали в разноцветных кухлянках и будущие покупатели. Затем Арги, взяв большое берестяное ведро, наполненное конфетами, стал угощать всех присутствующих.

Открытию магазина предшествовало громкое ликование. Началась работа! Аргонту помогала бойкая девушка Мечнэ. Она подносила товар, он щелкал на счетах и с улыбкой подавал покупателю.

Но, кажется, с этого и началось... Ясный взгляд Мечнэ поразил сердце Арги, и не стало покоя. А она легка, как ветерок: то здесь, то там. И никакой надежды. Только луна да Арги. Беда. Несчастье давило сном. Залезет Арги на верхнюю полку, где меха, и только храп слышен вокруг. Придет покупатель, он нехотя встанет, продаст, что нужно посетителю, и спать... Так и прозвали его – Храпущий.

Однажды, выйдя из магазина, увидел Арги Мечнэ с густой гривой темных волос, с вечной улыбкой и легкой походкой. Она шла с его другом Авлилю. Они весело болтали.

Ревность ударила, точно молния, и заставила бежать на край маленького поселка. Там, в тундре, возле речки, был его балаган, где он вялил рыбу. «Уеду к кочующим в тундру, и чем скорее, тем лучше!» – думал несчастный, глядя, как мерно колышется под легким ветерком юкола. И вдруг он увидел, как спасенье, сухой грибок. «Мухоморчик, родненький, иди ко мне», – разговаривая сам с собой, Арги отломил кусочек и съел. По всему телу начала разливаться теплота, а затем неимоверный жар охватил Арги, и он попил голубичного сока. Затем жар спал, и наступило полное блаженство.

В полудреме он увидел ее, свою любовь, она исполняла танец нерпы, улыбаясь и маня его к себе. Но только он шагнул, как услышал грозный голос: «Я мухомор! Ха! Ха! Что скажу, то делай! Иди-ка ты к Мечнэ, вон ее юрта, она уже спит. К ней теперь свободно войдешь. Иди! Беги! Ха... ха...».

Арги, как заколдованный, делал все, что ему говорил гриб. Веселье охватило беднягу, надежда вернулась, и словно крылья выросли за спиной! Бежит, и все видит в темноте, как сова, высоко поднимает ноги и делает огромные прыжки-шаги – так бешеный олень мчится по тундре, сметая все на своем пути! Огромный ручей перепрыгнул, будто сделал шаг, маленькая ветка показалась бревном, и он обежал вокруг. А мухомору смешно: «Ха... ха...».

На мгновенье Арги остановился... и штормовым ветром ворвался в юрту. «Да не туда идешь! Вот в этот полог, там ее нет!» – слышит он команду мухомора. Дрожа от страха, Арги стал ступать тише мышонка. «Вот она лежит, мое счастье!» – думает Арги, и хочется ему только притронуться к Мечнэ. И вдруг темнота. Но мухомор шепчет: «Поцелуй! Ну, быстро!». И Арги, нагибаясь к ней, целует прямо в губы...

От страшного старческого крика, казалось, вздрогнула земля. Задрожал Арги. И вновь мухомор: «Смехота! Ха... ха... ха... Здесь лежит старуха!».

Действительно, здесь лежала старуха Омме. Много лет парализованная, она не вставала с постели. Ее кто-то напугал, она потеряла дар речи, перестала двигаться. И вот поцелуй Арги...

«Васкаи туррува, васкаи туррува!» – закричала старуха Омме, встала с постели и, надвигаясь на Арги, кричала, как заклятье: «Васкаи туррува!»

От страха у Арги силы поубавились, и он еле выполз на улицу, где уже сбежались люди, разбуженные криком Омме.

«Боже мой! Омме говорит! Омме ходит!» – только и слышалось со всех сторон. А она плачет и смеется, щиплет себе руки и кусает губы, ей кажется, что это сон. Но тут люди уже засветили огонек, кто-то развел костер.

Но всего этого Арги не слышал и не видел, охваченный страхом. А тут еще мухомор задыхается от смеха: «Ой! Я сейчас лопну! Ну зачем ты бабулю Омме поцеловал?! Ты ее оживил, дурачок! В мою бытность я слышал, что мой прадед, огромный мухомор, напугал ее, так же захотелось ей полакомиться грибочком... Ха... ха... Я сейчас лопну от смеха! Зачем ты меня съел?! Не успокоюсь, пока ты себе глаз не проткнешь!» – командовал и хохотал мухомор.

Долго боролся Арги, пытаясь спасти свой глаз, но воля гриба оказалась сильнее, и он в изнеможении упал на сучковатую палку и проткнул глаз...

Давно нет в живых его друга Авлилю, да и Мечнэ улетела к верхним людям. Только сын их, Аччек, да его семья – дети и проказница Вейвин – живы.

А Арги один начинает свой новый век. Да «маленький бубен» – знак прошедшей любви... Знак верности...

Земля предков : Избранное. – Петропавловск-Камчатский : Камчатпресс, 2013. – 106-110.