Леонид Пасенюк

ОСТРОВОК НА ТОНКОЙ НОЖКЕ

1

Директору крабового заводика,— пожалуй, единственного в своем роде, поскольку ловом и обработкой крабов занимаются нынче огромные плавбазы,— было лет за тридцать. О таких говорят — в самой поре. Вид он имел суровый, устойчивый и напоминал причальную тумбу, вокруг которой швартовые концы крепят. Толковать мне с таким человеком было затруднительно и даже неловко, потому что, по первому впечатлению, он едва ли и разговорчивей был, чем тумба. Но властью он пользовался здесь самодержавной, а всего-то и нужно мне было от этой власти разрешение на ночлег... Пришлось обратиться по всей форме и особенно не заедаясь.

— Здесь гостиницы нет,— говорил директор низко, в том редкостном тембре, когда слова расплываются сиплотой, лишенной душевной окраски, так что не всегда воспринимаешь и смысл.— Мало ли вас тут наберется, гастролеров...

Я смотрел на его руки, испещренные надписями «Аня», «Саня», «Максим», и хотелось бы мне любопытства ради проследить обильную татуировку дальше, там, куда, полускрытые рукавами простецкого импортного пиджака, не зря были направлены указующие стрелы; не диво было бы узреть на его мощной груди и голубые звезды, и взмахнувшего крылами орла, и на бедре некую деву с чешуйчатым хвостом.

Я уже знал, что гостиница здесь есть, стоят в этом же доме, по соседству с верандой, несколько кроватей для приезжего начальства, для командированных, кто окажется на пороге ночи без крыши над головой. Но чужому, случайному в этих местах человеку директор вправе был отказать. Однако начальства не предвиделось, кровати пустовали, за ночлег, само собою, я сколъко-то должен буду уплатить, и, грузно ворохнувшись в кресле, директор кивком отослал меня к коменданту, подпиравшему плечом стенку напротив:

— Устрой его пока, пусть...

Я догадался, что на чашу весов была брошена моя вполне интеллигентная внешность, кстати не подпорченная в несмышленом возрасте татуировкой.

Отсюда, с островка, проще было добраться на плавучий крабозавод, где мне отныне предстояло работать механиком холодильных установок. Радиограмма капитана гласила, что при первой же возможности за мной на остров будет послан вельбот; конечно, во время промысла хватало работы даже такой скорлупке. Я настроил себя на то, что вельбота придется ждать, может, день, а может, и всю неделю.

Выбрав кровать поближе к окну и задвинув под нее чемодан, я опять очутился на веранде, где недавно произошел неприятный разговор с директором Газорой. Дело в том, что веранда соединялась дверью с жилыми комнатами, и, шастая туда-сюда, мне поневоле предстояло теперь мозолить директору глаза. Но, настраиваясь на мирное разрешение «конфликта», на веранде я задержался уже как свой, предложил Газоре болгарское курево, не какой-нибудь здешний подмоченный «Лайнер», и этот тумбообразный субъект благосклонно качнулся в мою сторону, что-то невнятно промычал и клюнул заскорузлой щепотью сигаретку.

Застекленная веранда походила на рубку корабля, и не только потому, что весь дом был вынесен едва ли не вплотную к воде (отсюда открывался широкий обзор промысловых банок), но и по внутреннему убранству, мало чем напоминающему кабинет сухопутного руководителя... В углу сверкали ручками и кружочками настроек две неоднотипные рации, которыми Газора пользовался поочередно, в зависимости от фона помех и дальности переговоров; старинный, английской работы, барометр красовался над единственным здесь мягким, тронной неподвижности, креслом; свободный от стекла проем полностью занимала морская карта, почти сплошь размалеванная блекловодянистыми пятнами мелей... Сюда испокон веку обильно в мае — июле шел нереститься краб, и здесь его в это время года усиленно ловил специальный флот, стянутый со всего Дальнего Востока.

Подступало время обеда, и веранда мало-помалу наполнялась людьми, шли какие-то служебные разговоры, а потом и анекдот кто-то к случаю подбросил. Газора сипло смеялся, и я обнаружил, что человек он в общем не очень-то суровый. Кругозорчик бы ему, а то, видно, науки никакой он не постиг. Практик, из рыбаков вырос,— кто-то мне уже говорил об этом вскользь.

Рассеянно прислушиваясь к трепотне, нет-нет да и прерывающейся то нецензурным словом, то взрывом хохота, озирал я всхолмленные берега острова, отчеркнутые прерывистой тесьмой крабовой скорлупы; кое-где она лежала грудами в отвалах до поры, когда выкроилось бы время взяться за нее капитально, с брандспойтами в руках. Мельком взглянув на карту, я установил, что всего-то островок по окружности уложится в километр с небольшим,— так, случайный бугорок в море, увенчанный маяком,— но сколько здесь разместилось цехов, служб, общежитий, вот еще и метеостанция с краю!

Капитан плоскодонной посуды неизвестного назначения (на ней я добирался через мели к острову) рассказал мне, новичку, притчу, будто остров на двух якорях стоял, и вот, мол, с одного в штормовую погоду сорвало его и немного развернуло. Сезонники, которые потемней,— а встречаются всякие,— гляди, когда и поверят. Чтобы внести и свою долю в беседу на веранде, в порядке анекдота рассказал я про эти якоря. Газора просипел натужно, с хохотком:

— А тут, по правде, в запрошлом году диспетчер о комбината, ну, с берега, по пьяной лавочке решил уточнить. «Остров?» — спрашивает по рации. «Остров»,— отвечаю. «Где вы находитесь?» Ну что пьяному дурню скажешь? Говорю: сдрейфовали, мол, чуток.

Начинался сеанс связи с большим — камчатским — берегом, и Газора настроил рацию, поднес ко рту микрофон. Говорок на веранде поутих, кое-кто молчком вышел.

До выполнения заводом годового плана остались считанные дни, и с берега торопили: давайте, мол, быстрее, досрочно, в темпе... всех на разделку краба... уборщиц, поваров...

— Мне прикажете оставаться на посту? — сипел Газора.— А то, может, нож в руки — и... Прием. Нет у меня людей свободных. Нет у меня уборщиц. Нужно если — в конторе сам подмету... Прием. Понял вас, понял... Только не бичей... Как раз бичей на острове еще недоставало. Что такое бич? Разве это работник? Он приехал, не ко времени газ кинул, а краб идет. Закерогазил — добра от бича не жди. А краб тем часом идет. Нет, освободите меня от бичей, на них я рассчитывать не могу. Используйте их сами, раз такую навербовали рабсилу... Прием. Понял вас, понял... Что смогу, сделаю.

Газора заметно расстроился, задышал с перерывами. Взял камчатскую газету из кипы свежей почты, вскоре остановился на чем-то, возмущенно вытаращил глаза:

— Эт-та что такое еще? Гляди, какой на закуску сюрприз! Что-то не разберу, какую Нелю Дикачеву здесь расписывают таким узором? Это когда же она передовиком производства была? Да она у нас вон в «Крокодиле» на самом видном месте висит! Кто давал такие сведения? Кто писал?

Никто ничего не смог ответить внятно, хотя все, кто еще оставался на веранде, дружно разделили возмущение директора. Сухощавый белобрысый механик — ну, может, чуть постарше меня,— доставая уже без спросу «Джебел» из моей пачки, рассказал об этой самой Дикачевой Неле последние новости:

— Пришла вчера на почту, подняла шум — требует, чтобы брату в Гану денежный перевод приняли, дипломатом он там, плохо, видно, живет. Ей говорят — нельзя, она опять за свое: почему, мол, нельзя?

— Разве в Гану? — усомнился Газора.— А то у нее какой-то дипломат в республике Мали был, мне говорили. Ведь вот дурочку девка валяет, а?.. Хо! Вон она и сама легка на помине. Пиво у нее, что ли, в авоське? Где только раздобыла,— боже мой, сто лет я пива не пил!

В диспетчерскую (а веранда как раз была и диспетчерской, и штаб-квартирой Газоры) непринужденно заглянула Неля Дикачева, остановилась, не прикрыв двери. В авоське у нее действительно желтело этикетками несколько бутылок «Жигулевского», лежали, кроме этого, корейские яблоки, два лимона и томик лирической прозы Солоухина с караваем заварного хлеба на обложке. На Неле небрежно распахнут был дешевенький плащ, и оскоминно-вишневого цвета свитер с отложным воротником обтягивал плечи и грудь привлекательно для глаза. Посмотрела на всех открыто, словно и впрямь спрашивала: «А что, чем я вам не угодила? Чем нехороша?..»

Газора зыркнул так исподлобья, и лицо у него приобрело жестко-кислое выражение — он, видно, не очень-то радовался этой встрече. Однако Неля не вникала, потрафила она директору своим появлением или нет. У нее, оказывается, на носу день рождения, так вот не прикажет ли Максим Максимыч по такому случаю продать ей вина, все-таки вечерком соберется компания.

Газора спросил все с тем же кисло-жестким выражением:

— Да у тебя же вроде были именины?

— Не у меня. У моей подруги.

— Черт вас там разберет!

— Ну и плохо. Я б на вашем месте разбирала...

— Ты вот что, ты мне права не качай. Вина у меня нет. Это если в магазине есть...

— Знаете же, что даже если есть, без вашего разрешения не отпустят.

— Я над магазином не властен, это ты не сочиняй, будь добра. Да и что вам — пива мало?

— Пиво — это пиво,— сказала Неля, уже толкнув плечом дверь.— Это морячков ублажать. А нам нужно чего послаще. Или уж погорчей!

— Ишь ты! — восхитился Газора, когда она вышла.— Сестра дипломата из Ганы!

Я взял со стола газету с заметкой, в которой превозносились заслуги Дикачевой на фронте разделки и укладки крабов. И оттого, что сразу бросилась в глаза знакомая фамилия, невольно вздрогнул. Заметку написала Марина Петренко, а она еще даже и не была на острове. С Мариной я познакомился благодаря странному стечению обстоятельств — на пожаре. После пикника, организованного ребятами с какого-то краболова, на вершине прибрежной сопки загорелся кедрач, он горел уже сутки, и мало ли какими последствиями это могло грозить, когда огонь преодолел бы зону влажной пока тундры!

Был поднят на ноги весь рыбокомбинат, куда я прилетел, получив назначение на краболов. Разузнав, что в тушении пожара примут участие и люди с краболовов, я тоже примкнул к комбинатскому народу. Правда, с моего краболова никого на пожаре не было, видно, он промышлял в удаленном от берега районе. Что ж, мне оставалось только принять посильное участие в борьбе с разъярившейся стихией. Днем пришлось потрудиться, тем более что и особым инструментом для тушения пожара никто не располагал,— до поселка было километров пятнадцать, да и транспорт оттуда пройти не мог, путь преграждали и речки, и болота, и заросли кедрача. Огонь с кустарника сбивали ветками, затаптывали его, всячески ограничивая.

Рядом с собою заметил я тогда чумазую девчонку, довольно плотную, но с руками, которым вряд ли была знакома грубая работа. Вскоре обнаружилось, что она то и дело заносит в блокнотик какие-то наблюдения или мысли, иногда явно рискуя прядью волос, полой длинного, с чужого плеча, пиджака, даже самим блокнотиком. Не стоило труда сообразить, что моя соседка не иначе, как журналистка из Петропавловска, а то, может, из района.

К ночи мы основательно умаялись, зато и огонь был большей частью сбит пущенными встречными палами. Натыкаясь на испепеленную зону, он чахло припадал к мертвым проплешинам и задыхался либо, найдя лазейку, отступал к вершине сопки, в пощаженные раньше кустарники. Ночью, как ни странно, было холодно, пришлось наломать сухих шеломайников — и чтобы вздремнуть на них с полчаса, и чтобы разжечь среди пожара персональный костерик. Немного дремали, пока не прогорал костер, но кроме холода покоя не давал и устрашающе прожорливый, захлебывающийся рев огня в отдалении, нащупавшего уцелевшее гнездовье кедрача. Казалось, он шел к нам ровной, без щелинки, стеной, жутко шевеля разновеликими языками; таким — за миллионы верст — представляется нам край солнечной короны во время затмения.

Ночь была достаточно длинна и напряженна, чтобы не испытать друг к другу близости и доверия,— во всяком случае, я могу ручаться только за свои ощущения. И сейчас мне было неприятно знать, что эту, мягко выражаясь, неточную заметку написала та самая Марина Петренко, чей девиз был, как она сама говорила, «точность и достоверность прежде всего». (А иначе зачем ей было самой пожар тушить?..)

— После этой заметки Неле будет стыдно работать по-прежнему,— сказал я, жалея как самую виновницу вдруг вспыхнувшего возмущения, так и журналистку, попавшую впросак.

Газора смерил меня взглядом, в котором было, как говорится, «ноль внимания, фунт презрения». К тому же он как бы силился припомнить, кто я такой и где я прежде ему встречался.

— Раз у человека глаза обморожены, то ему все одинаково,— сказал он с расстановкой.

С завода стайками пошли девчата, парни — начался обед. На полдороге, у продуктового ларька, их движение затормаживалось: привлекло яблочное повидло. Покупали его в баночки, позаимствованные на заводе, да так и шли потом, неся сверкающую тару в вытянутых руках, слизывая соблазнительные верхушки.

Ощутив голод, я тоже направился в столовую. Там сидела с подругами все та же Неля и взахлеб хохотала, читая заметку,— ей было и лестно, и чудно, что она удостоилась чести попасть вот так в газету. В сухую, явно пережаренную гречневую кашу она влила молока и теперь ела ее без удовольствия, время от времени возвращаясь к заметке и прыская.

И все же директор ее расстроил.

— Вот будка-то у него, братцы мои-и! Подумать только, испортил мне день рождения, я же хотела Эдика пригласить, теперь еще когда будет повод...

— Газора — известно,— поддакнула ее подруга, четче обводя помадой губы, даже забирая лишку.— Матерщинник проклятый, вот уж бешеной мамы ребенок, пра-а... Слушай, ты что куришь? Докурить не дашь?

Неля сильно, по-мужски, выпустила дым через ноздри, и они просветлели при этом, будто подсвеченные изнутри. Покривила губы.

— Что курю? Какой-нибудь стронций-девяносто,— пользы, я думаю, не больше...— Вздохнула, ткнув скомканный окурок подруге.— Раз уж, девочки, нас в газете превозносят высоким штилем, недосуг нам тут языки чесать. Пойдем-ка вкалывать — обществу на благо, себе на пропитание.

2

Неожиданно приехала Марина Петренко. Вот не думал, что еще когда-либо с ней повстречаюсь, а потому и наводящих разговоров там, на пожаре, насчет острова не затевал. Я и обрадовался, и огорчился, зная, что тут ей могут припомнить оплошность с Нелей.

— Знаешь, как это получилось,— смущенно заметила Марина, выслушав мою информацию.— Мне на рыбокомбинате повстречался знакомый парень из радио, он уже был здесь, вот и ссудил готовыми сведениями, по тому времени, надеюсь, все же точными. А какая она в самом деле, эта Дикачева?.. Хм, сестра дипломата из Ганы?. Поди же ты, какую невзначай индульгенцию я ей выдала. Ну ладно, как-нибудь разберусь. Не все еще потеряно.

Нам предстояло жить в смежных комнатах. Вечером она принесла громоздкий тюк одежды — телогрейка еще туда-сюда, а в брюках ее и не видно стало,— увалистая, потешная. Завтра ей уходить на колхозном мотоботе в море. А пока, уткнувшись в блокнот, она сосредоточенно что-то записывала, бубня себе под нос:

— «Лапша» высшего сорта — белая, потемней — первого сорта.— Потом, справившись с технологией разделки краба, забормотала что-то другое: — «Женя Осечко, лучшая укладчица,— муж бьет».

Вдруг я припомнил эту Осечко, видел ее на рыбокомбинате, куда она приезжала к прокурору с жалобой именно на то, что муж бьет и засматривается на посторонних девчонок. Мне она почему-то уже тогда не понравилась; сейчас я посчитал себя вправе вынести поспешное суждение; — Поди, сама и виновата.

Марина посмотрела на меня со всей строгостью, на какую только была способна, и ничего не сказала. Да я и сам сообразил, что сболтнул ерунду: там виновата или нет, но бить-то зачем же...

Ночами Газора почти не спал, все вел бесконечные переговоры с судами, узнавал промысловые прогнозы на день, что-то координировал и подсказывал. Требовал, чтобы с берега доставляли пресную воду без опозданий,— «а то вдруг шторма»,— на острове своей не было вообще. Словом, забот хватало, и обычно днем он ходил с воспаленными белками глаз, гнули его к земле собственный вес и чугунная усталость, но окончательно не сгибали... Если удавалось выкроить среди дня часик-другой для сна, считал, что жизнь справедливо устроена. Потому ни я, ни Марина не удивились его позднему визиту, он ввалился уже около часу ночи,— решил убить время до рассвета, а там на пирс... Не помню уже, о чем мы толковали,— кажется, о трудностях островной жизни (а Газора зимовал на острове, руководил ремонтом цехов и жилья, готовил производство к путине), но только поведал он в конце концов историю о собственном героическом поведении, хотя сам, между прочим, таковым считал его с оговорками.

— Ваш брат раздул,— сказал он Марине.— И в областной газете писали, и еще где-то. На всю Камчатку прогремел. Вот и руку тогда приморозил...

Он поддернул плечо, шевельнул плохо гнущейся рукой.

А дело сводилось к тому, что Газора и его дружок, тот самый белобрысый механик, которого я уже встречал на веранде, в канун Нового года поплыли на сейнер «Кижуч», чтобы снять оттуда женщину. Она была в больнице в Петропавловске, а теперь возвращалась к себе на остров. И слава богу! А то пока она там по больницам шастала, пришлось Газоре приютить ее детей у себя: безмужняя, бедолага, некому было за ними присмотреть. Вот так чуть что — все на Газору, все шишки — и дети чужие вдобавок. Это когда своих-то двое, сладу с ними нет.

Ну, сняли женщину, вторым заходом прихватили кинофильм (за раз не смогли), а потом капитан «Кижуча» возьми да и попроси у Газоры хлорки. Сделали еще рейс, хлорки не жалко, тем более что был прицел опрокинуть помаленькой за услугу. Опрокинули, видно, не по одной, потому что от сейнера лишь часов в пять утра отошли.

До острова было рукой подать, но вдруг отказал мотор. Пока Семка-механик с ним возился, Газора сел за весла. Раз-другой загреб как следует — и весла уже нет, поломалось: шла шуга... Двигатель так и не завелся, шлюпку мало-помалу начало сносить вдоль пустынного берега за остров и все дальше в море. К тому же порывами запуржило.

В тяжелых ледовых условиях их искали несколько судов, вышедших за сотни миль от места происшествия, самолет и вертолет, базирующийся на рыбокомбинате. Вот с вертолета и была замечена последняя, отчаянная ракета этих бедолаг.

Потом разговору о мужестве и выносливости их хватило не на одну статью, да и по радио прославляли... А продрейфовали всего только сутки. Конечно, и за сутки можно концы отдать, если расслабиться. Однако не расслабились, выстояли!

Марина немного позевывала, деликатно прикрывая ладошкой рот.

— Хотите еще одну статью? — встрепенувшись и протирая подпухшие глаза, тихо спросила она.— Про двух головотяпов, которые, бесстыдно назюзюкавшись, чуть себя не погубили и задали мороки сотням людей... А во сколько хлопоты по вашему спасению обошлись государству? Из партии гнать вас нужно было, у нас же иногда такое в степень подвига возводят!

Газора насупился.

— Зря кипятитесь, товарищ корреспондент. Бывают и у вас промашки... ну вот хотя бы с той же Дикачевой... Не увязали... разве это порядок? Портите нам всю воспитательную работу. Да вы ее хоть в глаза-то видели, этот пережиток капитализма с красивой фигурой?

Марина тоже насупилась, сухо возразила:

— Не советую прибегать к демагогии, Максим Максимыч, ну зачем это вам, такому крепкому, серьезному мужчине? Нужно уметь отвечать за свои поступки по совести. Знаю я, знаю эту Нелю, познакомилась. Моя вина, вряд ли стоило о ней писать — ну, в таком духе. За это с меня еще спросят. Но, между прочим, в то время она действительно перевыполняла нормы выработки, я этот факт установила. Только ее деньги мало интересуют, вот что я вам скажу, разве лишь на платьице какое... К ней бы с другой стороны подъехать, она не без тщеславия девчонка, вот, может, дурашлива через меру... Так ведь не станете заниматься ею персонально, у вас же массы, а?..— Она вздохнула, как бы соболезнуя ему в бесконечных его заботах.— Что же касается вашего пресловутого геройства...

Газора не стерпел наскока, признался наперед, чтобы не услышать что-то еще более для себя обидное:

— Пьяные, конечно, были. Не алкоголики, а изредка выпиваем, вот в чем дело. Если бы не пьяные, то, может, и мотор у нас не заглох бы, и весло не сломалось...— Он спросил не то чтобы в беспокойстве, но определенно смутясь: — Взаправду писать будете? Дело оно ведь старое, сколько лет прошло, уже никому не интересно. Тогда в целях воспитания все это писалось. Народ воспитывать нужно, как вести себя в критическую минуту... чтобы... гм... не терять присутствия духа... и вообще... У нас ведь как, на Камчатке? У нас это случается. Море. Условия...

Марина откровенно устала и на затяжные дебаты не решилась. Но, подводя черту разговору, сказала с вызовом:

— Старое, говорите, дело? Ну что ж, разберемся, какие у вас тут новые... Какова компенсация за старые грехи!

3

Ноздреватое вулканическое клочье за века умялось под торфяными подушками, подзаросло травкой. Сумбурным нашлепом, вкривь и вкось, испятнал огрузневшие утесы птичий помет, преимущественно попугая-топорка. Черный жилет, белые косички, увесистый красный клюв, что тебе модный галстук,— вот и готов цивильный портрет такого красавца. Душа же у топорка военная. Гнездо он сооружает на утесах повыше и глубоко в грунте, чтобы для взлета был достаточный разгон. Каждое такое гнездо — настоящий стартовый колодец: неосторожно сунешься — шурх мимо лица черная, с красной боеголовкой ракета! Топорок всегда на страже. Впрочем, я н не старался захватить его врасплох. Просто бродил себе по острову, наблюдая его жизнь, так сказать, в малых формах. Повстречал у рифов метеоролога Эдика Гайворонского. Мы с ним на веранде познакомились. Жил он здесь автономно, Газоре не подчиняясь и даже пребывая в некоторой оппозиции к нему. Директора это, пожалуй, раздражало, но, ругатель и сквернослов, по отношению к Гайворонскому он держал себя лояльно, не выказывая вражды. Эдик же прямо утверждал, что Газора сволочь, упади в яму — руки не подаст.

Эдик держал кукан с окуньками, предназначенными для вяления.

— Зайдем прихватим на заводе краба, да я вас яишенкой с жареным крабом угощу,— предложил он.

— Можно,— согласился я, с облегчением прикидывая, что в столовую сегодня уже не идти: кормили там скверно — гречка, горох с тушенкой... да в лучшем случае котлеты из трески.

Неподалеку от разделочного цеха Гайворонского остановила Неля. Она была в белом халате, выгодно оттенявшем ее природную смуглоту.

— Можно подумать,— сказала она Эдику,— вы меня каждый день по нескольку раз встречаете, что не здороваетесь.

Эдик не заметил ее и потому, может, сказал сердито:

— Боже мой, я не автомобиль, у меня нет задних отражателей.— Но, смягчая резкость, тут же поинтересовался: — Ну как, женихи всё ходят?

Неля дерзко ответила:

— А что? Конечно, ходят. К кому же им ходить-то! Вот днями пришел ко мне один такой и говорит: «Ты мне понравилась».— «Привет,— говорю ему,— а ты мне не очень». Вчера пришел опять. Посидел, посидел... «Слушай, Неля, говорит, у меня три тысячи есть, выходи за меня замуж, и я тебе все прошлое прощу».— «Старыми или новыми, спрашиваю, три тысячи?» Отвечает, что новыми. «Это ничего, говорю, солидно... Пардон, разрешите все же уточнить: а какое у меня прошлое?..» — «Проведение бурной молодости».— «Ну и катись ты, говорю, тихая молодость, от тебя плесенью несет. Поучись маленько, как свои мысли грамотно выражать, а потом придешь женихаться».— «Ты мне это брось, отвечает, я в городе всю дорогу жил, знаю, как выражаться».

Рассказывала она уморительно, было у нее истинное дарование, способность к звуковой мимикрии, ей бы учиться, что ли... Эдик и не хотел смеяться, но засмеялся, а у меня так уже слезы потекли.

— Ну ладно,— сказал Эдик,— к нам на яичницу, миледи?

— Да нет, милорд, спасибочки, в другой раз. Я тут жму на все сто пятьдесят процентов,— зря, что ли, в газете про меня написали? Я даже вырезала для памяти, не часто такое в природе случается. Корреспондентка со мной беседу вела о человеческом достоинстве, о том, что, мол, береги честь смолоду... Она так ничего девка, понравилась мне,— в бедрах, правда, широковата.

А видно, хотелось ей к Эдику на яичницу, вроде жениха и его она держала на примете. Не потому ли к концу разговора взгляд ее стал рассеянным и скучным?

Прихватили мы краба поувесистей и пошли на метеостанцию. Серебристый дождемер Третьякова был украшением острова — отовсюду просматривались его четко рассеченные металлические лепестки на тонком стебле, будто гигантский цветок. Рядом красовались решетчатые психрометрические будки, в которых были установлены разные тонкоучитывающие приборы; я, конечно, слабо в этом разбирался, да мне, собственно, и ни к чему...

Эдик походя тронул на крыльце высушенную рыбку, с виду вроде как игла или ящерица,— привязанная к шесту ниточкой, она безошибочно указывала направление ветра. В просторечье называли ее «ветродуй», а подлинного имени-звания не знал и сам Эдик.

Был он на редкость хозяйственный парень. Присмотревшись с высоты крыльца, я обнаружил, что у него неподалеку и зелень произрастает,— рассада, что ли,— но только каждый стебелек в отдельности увенчивала стеклянная банка из-под овощей либо компота; за каждым стебельком в отдельности он, видимо, тщательно следил, иначе урожая в этом чудо-климате можно было и не дождаться. Жаль только, что дождемер на острове был виден всем, а о существовании этого уникального огородика мало кто и знал.

— Зимой тут, конечно, неуютно,— сказал я уже в комнате, в чем-то сочувствуя Эдику.

— А летом что, уютно? — спросил он, и удивленное, в общем малоподвижное лицо его будто тиком тронуло.— Остров-то как лепешка коровья, дунул — и нет его. Все дело в том, как жить, чем этот сосуд, жизнь то есть, наполнить. Хотя бы и зимой...

Жареный краб с яичницей мне понравился. Видно, Эдик и в кулинарии был мастак.

— Газора уже рассказывал вам, как погибал в открытом море ни за понюх табаку?

— Да.

— Врет он больше половины. Бледный вид имели эти герои. Они думали, их ругать начнут, вся карьера рухнет, а их вознесли...

Я усмехнулся, но промолчал; в общем Эдик смотрел в корень.

— Тут был до него директор — зверь, из каких-то горячих по национальности. Шайтаном его звали, а может, и фамилия такая, не допытывался.— Эдик потянулся за сигаретой.— Стрельнуть у приехавшего с материка, что ли?.. Так вот, этот самый Шайтан ходил по острову с бамбуковой палкой, чуть кто замешкается из мужиков на пирсе — сразу по шее бац! Она пустотелая, палка-то, сгоряча и не разберешь — то ли он тебя ударил, то ли просто пошутил. А когда и кинжал вешал, но, правда, только для красы. Знаете, как в частушке старой: «Милый мой, часы при вас, расскажи, который час».— «Это, милка, не часы, только цепка для красы». Ну, Газора был здесь при нем в качестве коменданта. Перенимал стиль руководства. Вот и манеру ходить сутулясь да заложив руки за спину он у него позаимствовал, у Шайтана. Разве что бамбуковой палкой или там тросточкой не пользуется,— по нынешним временам не рискует. Еще бы, и без того за злоупотребления по работе дали ему втык как положено, да и на общем собрании досталось.

Ушел я от Эдика уже под вечер и не в гостиницу сразу, а вдоль сопочки направился. Вдруг слышу — кто-то крикнул мне сверху:

— Эй ты, дуй сюда! Калым будет...

Я, честно говоря, не привык к такому обращению, но тут ведь нужно принять во внимание, когда, где и при каких обстоятельствах тебя этак ошарашат. Взглянул вверх — сидят чуть ниже маяка две женщины, уже немолодые, плетут венок из скудной травки,— наверное, вспомнились родные места... Они и сами смутились, увидев, что, кажется, я не матросик с мотобота, не рыбак. Но я уже рассердился и решил для начала уточнить:

— А большой ли калым?

Они словно язык проглотили, весь их небогатый юмор иссяк. Пожилые, степенные женщины,— видно, и работают хорошо, и семьи у них где-нибудь в Ставрополе или на Кубани; удивительное дело, почему-то больше с Кубани сюда едут, из такого изобильного края. Вот уж точно — не хлебом единым жив человек!

Коли уж взобрался к ним на сопочку, малу-помалу я их разговорил.

У одной на лице еще остались следы былой миловидности, а где какая морщинка — под пудрой не сразу и заметишь. Принялись и та, и другая ругать нынешнюю молодежь, вот хотя бы и заводских здешних взять... Сами не работают и другим не дают. Пьют, гуляют...

— Так сейчас же на острове и вина нет.

— Они находят. Такие найдут. Вот жирно живут, с жиру и бесятся,— продолжала та, что миловидней, и все натягивала, все натягивала на колени не шибко длинную юбчонку.— А у меня сыну уже девятнадцать, все для него да для него, я той и жизни отродясь не видела. Среди лягушек выросла, в навозе копалась. С утра до ночи тяпка да вилы в руках. Муж был — так и не пожили толком, а уж гулять с ходу приловчился, на стороне посвежей подыскивал себе. Сапоги хромовые в обтяжку, не лезут, мылом намылит снутри, чтобы налезали,— и за порог... «Ваня, Ваня, ты куда?» — а он мне тыц кулаком в зубы и па-ашел! Да что там, красавец, чистый джигит.— Она заплакала, а утешать я не умел, да и как тут утешить? Сама успокоилась, даже застеснялась слез своих, платочком вытерла подглазья.— А тут сына в армию призвали, вот и решила наверстать, что упущено, хоть малую часть какую. Хоть городов сколько повидала, через всю Россию-то едучи. Городов повидала, а мужика-то нет! Ну, на таком острове пожить — тоже будет что вспомнить. Между тем та, другая, тоже так бледно припудренная (и бледная, незаманчивая помада комочками застыла на губах), спросила свое, наивно-затаенное:

— А правда, что этот остров на тонкой ножке стоит?

4

В сумерках близ веранды меня слабо, как-то даже изнеможенно, окликнули:

— Володя, ты?

— Кто это?

Не сразу признал я в этой ватно укутанной, вдобавок опоясанной бечевкой, шатающейся женщине Марину Петренко. Бедняжка пришла с лова; точнее — приплелась; ее на мотоботе укачало так, что она теперь еле шевелила языком.

— Да-а, укачало-о,— сокрушенно кивнула она простоволосой головой.— Жуть, что было! Это когда я должна была раздваиваться, и то так меня не тошнило, куда-а!

— Не понимаю — что значит раздваиваться?

— Ну, чудак-ребенок, рожать собиралась. Сын уже во второй класс перешел. Мужчина в доме!

— Да ну-у? — оторопел я.— У тебя такой… такой большой?

Она пожала плечами.

— Торопилась жить. Но дело сделано, и я ни о чем не жалею. «Не жалею, не зову, не плачу...» Вот так, в таком разрезе. Я ведь тогда в институте училась, вот горюшка хлебнула...

Чем-то ее неожиданное признание напомнило мне давешнюю исповедь пожилой сезонницы. То есть никакой прямой связи я здесь не усматривал, да и смешно было бы сравнивать ту малограмотную женщину с журналисткой, все у нее в жизни, наверное, более или менее утряслось, вот не постесняться, спросить бы только насчет мужа. Не сказал я ничего Марине про ту сезонницу, но странный вопрос ее товарки занимал меня до сих пор. Я и Марине предложил записать в блокнотик насчет тонкой ножки да заодно уж и про якоря...

Она выслушала меня без улыбки, только разве глаза оценивающе прищурила.

— И что ты ей ответил?

— Да ну, что я мог ей ответить? Бред какой-то, говорю, тут везде глубины-то не более четырех метров до самого берега, такая плотная подошва, с чего бы этому острову стоять в воде вроде гриба? Это же смешно. Мы прошли через пустынную по вечернему времени веранду к себе в гостиницу.

— Может, и смешно,— согласилась Марина, облегченно стаскивая ватник — от нее пахнуло водорослями и потом,— а все же меня радует такое обнаженно-наивное восприятие мира, в этом что-то от элементарного невежества, но и от простецкого задора: вот, мол, где живем! Ты познакомь меня с той женщиной, идет?

Она развернула газету, в которой лежал роскошный препарированный краб, обросший щитками донных паразитов. То был не простой краб, а королевский, чудо природы с мощно выдвинутой, словно боксерская перчатка, клешней. Марине подарили сувенир... Она любила такие штучки, и уже в изголовье у нее лежали какие-то никчемные с виду ракушки.

— Здесь, в Охотском море, так называемый голубой краб, до промысловой поры он растет тринадцать лет,— говорила поднаторевшая в этом деле Марина.— Подумать, как долго! Зато он самый ценный в мире. Кстати, что у тебя есть пожевать?

Мне даже стало неловко, что как раз сегодня я так уплотненно, а главное — с удовольствием пообедал у Эдика. Начисто выпустил из виду, что к ночи вернется голодная Марина,— ведь все мотоботы ночью у берега стоят, подальше от случайностей открытого моря.

— Знаешь, кажется, ничего нет, кроме вьетнамского консервированного фрукта лешина.

— А это что за зверь?

— Говорю же, фрукт. Или, может, овощ...

— Вареного краба нет?

— Нет.

— Ну и зря. Пойдем раздобудем?

— Поздно уже. Варка давно закончена.

— Ладно, давай лешину.

Было время очередного выхода в эфир, и на веранду протопал Газора. Потом я и не заметил, когда он вошел в общую, проходную комнату гостиницы, где днем местный художник обычно малевал наглядную агитацию, сооружал из фанерок и дощечек какие-то стенды, красивые цифры показателей.

Заглянул к нам Газора не один, а с некой ярко-соломенной девицей, которую представил как Галю, его воспитанницу. В том смысле воспитанницу, что в прошлом году работала она здесь в качестве сезонницы, «давала дрозда», портила директору кровь. Чудила, словом. Раздобыла где-то однажды форму морского офицера, пришла в цех, истошно крикнула: «Смирр-на!» Теперь вот не Галя, так Неля... Земля чудаками не оскудевает.

Галя эта, однако, мне не понравилась. Шепнула на ухо, что приехала сюда разжиться крабами, рассчитывая в основном на снисходительность к ней самого Газоры. Газора мог, если бы захотел. А хотел ли он, того не скажу, не знаю. Впрочем, приставальщики разные из командированных и заезжего начальства порядочно ему осточертели.

Незаметно, будто из рукава фокусника, стукнула об стол донцем бутылка «Анапы», преимущественного в этих краях напитка, затем Газора тем же вывертом фокусника извлек из ниоткуда бечевочку вяленой корюшки.

— А сейчас ты как устроилась, где? — спросил у Гали директор, разливая вино.

— В Петропавловске ретушером в фотоателье.

— О, даже ретушером,— покивал Газора, и не было тени улыбки на его лице, хотя и сомневаться не приходилось, что он издевается.— Скажи ты... это вроде уже как художественная работа. Замужем?

— Н-нет. В Москву собираюсь. Учиться буду. На артистку. Я всю жизнь об этом мечтаю. У меня же талант...

— Да, да. Это у тебя есть. Чтоб артисткой,— так же уважительно-издевательски согласился Газора.— А проживешь? Ведь что в Москве,— если пятаки есть, жить можно, а иначе заскучаешь.

Галя поперхнулась, допивая вино, и по лицу ее пошли как бы цвета побежалости, что-то нездоровое обнаружилось сразу в нем.

— Хватит девушку донимать,— сказала Марина, смотревшая на позднюю гостью пристально, без осуждения, но вроде и не без укора.

— Не возражаю,— просипел Газора, которому присутствие журналистки определенно мешало блеснуть филигранными крупицами, терпкой солью житейского фольклора.— Каждый сходит с ума по-своему. Извини за выражение, но вкалывать-то ты, Галя, не любишь. Если по-настоящему, вот как ты сезонницей у меня была… Н-да-а...— Он и не вслушивался, станет ли возражать девушка.— У меня выполнение плана вот-вот, едрит-т твою в корень. Ну, выпьем за тех, кто в море, а кто на суше, тот сам напьется!

Марина прикрыла свой стакан ладонью.

— Нет, нет, я не пью. Вообще-то пью, но я сейчас не дома, а на работе, понимаете? У меня такой принцип. Вот краба бы, директор, вареного? Корюшку я и в Петропавловске могу попробовать.

— Краба — поздновато. Разве принести баночку? Или две?

— Не-ет, баночку не надо. Баночку я у вас не прошу.

— Гм... Все краб, краб... А мне хотя бы и не было его. То ли приелся, то ли я вообще сроду его не уважал.— Минуту он смотрел на Галю в упор и полюбопытствовал именно у нее, причем без всякого смысла, пожалуй: — А узнать бы, как этот краб на женщин действует? Вот у мужчин от него почему-то ноги мерзнут.

5

С утра я пришел к Эдику — накануне мы договорились сообща половить бычка. Загорелась этой идеей и Марина, но что-то опоздала: интервьюировала лучших работниц завода, собирала материал для очерка, а потом еще предстояло разобрать ей какое-то некрасивое дельце с хищением медикаментов на медпункте.

Рифовое плато после отлива блестело, как лаковое, зеркалами вспыхивали среди водорослей многочисленные озерца; лопались под ногами пупырчатые, как бы тронутые ожогом и теперь наполненные жидкостью разлатые растеньица, шелестел кустистый жестко-бордовый ворс, готовая мочалка... Все живое здесь имело свою классификацию и название, но, к сожалению, кроме морской капусты и самых разординарных рыбок, мало в чем я оказался сведущ. Однако присматривался, постигал, спрашивал у Эдика — и насчет икры, что желтела, плотно приклеенная в укромной расщелине, еще влажная после отлива, и насчет лобастого камня, в котором зигзагом светилась сиреневая жилка (в ее разъятии сверкали хрусталики).

Может быть, впервые в жизни у меня появилась возможность вот так, не спеша, в подробностях, наблюдать хотя бы присосавшихся к замшелым рифам серых в крапинку звезд, отрешенно ждущих часа, когда завершится извечный цикл и, примет их в материнское лоно вода прилива, ждущих этого часа, как ждет в скучном вокзале измаявшийся пассажир своего поезда. Все здесь было редкостно для, меня, даже простейшая актиния... Ну прелестный живой цветок, и только, опасный своими щупальцами разве для вовсе уж микроскопической твари. Но вдруг я замер в растерянности. Такой актинии мне встречать не приходилось. Какая-то красная пика с черным острием торчала из нее, какой-то непостижимый коготь. Не сразу я сообразил, что крошечная актиния, у которой, казалось, и желудка не может быть никакого, пожизненно приплюснутая к скале, нагло и, вероятно, вполне сообразуясь с аппетитом, заглатывала именно коготок левой клешни краба со всей его панцирной скорлупой. Ах, ей бы еще эту клешенку в горчицу с уксусом обмакнуть! Попробовал вырвать коготок, но сразу он не дался. Позже мне бросилось в глаза, что эти красные конечности — то мохнатая ножка, а то и коготок — заглотаны были актиниями в самых разных местах; поразительно такая фигура напоминала бутон, который вот-вот развернет оранжевые лепестки. Между тем происходил не процесс расцвета, а самого низменного насыщения, внешне, однако, не лишенный эстетической окраски.

Эдик настраивал свое «орудие промысла»: выправлял длинный патрубок, оттачивал напильником зубья вилки, развернутые по краям; подтянул затем резиновые голенища — кое-где в ваннах было глубоко. Стоило ему раза два неуклюже ступить, и от его ног в испуге шарахнулись крабеныши, рачки — этакая мелюзга в раковинах; иногда раковина выглядела раз в пять мощнее и тяжелей ее обладателя,— захваченная на вырост, что ли?..

Эдик тем временем приметил под длинным стеблем ламинарии первого бычка, притаившегося в тени почти неотличимо от дна, и точным ударом проколол его, торжествующе вздел сведенное болью тельце.

Эдик снимал их с вилки одного за другим, то черного бычка с розовым брюшком и резными, врасхлест, плавниками, то окунька с дыбом вставшими по загривку перьями. И всегда он шумно радовался, охота увлекала его до самозабвения.

— Тут я парней-сезонников в прошлом году пытался обратить в свою веру, чтобы запомнился им наш маленький, с виду чахлый островок, но где там... Вот, говорю, пойдем на охоту, знаменитый здесь промысел у меня. Так не получалось у них! Матерятся, психуют, рыбы не видят. Сноровки нет, а наживать лень...

Мне подумалось, что обнаружить окрашенного под цвет камней окуня едва ли проще, чем найти в пресловутой картинке-загадке укрывшуюся в ворохе листьев (и почти на виду у раззявы охотника) разнокалиберную дичь. Однако стоило постараться!

Эдик жил на станции уже несколько лет; казалось странным, почему он не женится, ведь и невест, что ни путина, приезжает на остров достаточно, можно найти такую, которая согласится жить с ним здесь, не рассчитывая на края обетованные.

— А Неля к вам неравнодушна, Эдик,— забросил я удочку издалека, потому что как раз Неле для всестороннего разворота ее натуры островок этот мог показаться не очень обширным.

Эдик хмыкнул и сказал такое, что я даже опешил:

— Там и Неля — страшнее атомной войны.

— Да ну, бросьте, она красивая, активная, веселая девушка! Выдумщица, правда, любит всякое сочинять...

Я подозревал, что Эдик неискренен, что он, пожалуй, даже испытывал к Неле симпатию, только из соображений мужской этики пытался это скрыть. Знавал я одного такого морячка, тот циника из себя строил. Ходил с одной мне тоже знакомой толстушкой. Спрашиваю: «Жениться намереваешься или просто так?» — «Да ты что, отвечает, на ком жениться, на Лидке? Разве это девушка? Это мясо!» А когда он все же на ней женился с соблюдением всей бумажной формалистики, я ему и припомнил насчет «мяса». Так даже обиделся — брось, мол, шутки шутить, как-никак она моя жена, за оскорбление, знаешь, я могу и по рылу...

— Может, она и красивая, это ведь у кого какой идеал красоты,— вдруг согласился Эдик.— Только почему бы ей не иметь натуральные брови? Я к тому, что кого она хочет удивить нарисованными, зачем она свои-то выщипала! То, сё, а потом, глядь, она уже и не девушка вовсе, а мать-о д н о н о ч к а. Это, заметьте, не то что мать-одиночка, не драма житейская, верно ведь? Но одноночек наказывать нужно — и за их детей, которые будут расти безотцовщиной, и прежде всего за разболтанность чувств.

В строгих правилах, видно, Эдик воспитывался. И ходил он всегда чисто одетый, брюки отглажены, дорогой на нем джемпер китайский с коричневыми манжетами, рубашка белоснежная — импортный нейлон... Вот не приметил, курил ли... Да, да, брал у меня «Джебел». Наверно, и от рюмки не отказывался, не грех ведь... Но в общем судил о жизни строго.

Нечаянно Эдик потревожил вилкой бычка, но вместо того, чтобы удрать, задира ощерился крупитчато-мелкими, редко поставленными зубами — они угрожающе мерцали в тени, падающей от камня. Эдик занес было вилку повторно, но что-то его остановило, и он взял свое орудие обеими руками, как палицу, которую вдруг вздумалось переломить о колено.

— Неля, говорите вы? Что ж, кого-то увлечет и Неля, найдется чудак, в старых девах такая засидится вряд ли. Но дело в том, что когда господь бог создавал женщину, он в каждую положил по кусочку сахара. А в одну по забывчивости или по особому расчету — два... Вот каждый из нас, мужчин, и разыскивает постоянно эту, с двумя кусочками. Я не исключение. Я тоже ищу.

б

Навстречу шла Неля, только не совсем в лоб на меня, а немного бочком. Увидела издали кого-то из своих, помахала белым лоскутком-письма.

— Ой, Симка-а! Радости полные штаны! Получила письмо. И ты можешь себе представить, от кого? От Мишки.

Вот еще и Мишка появился на горизонте!

Хотелось мне вильнуть в сторону, чтобы избежать разговора, а уж Неля меня приметила, заулыбалась. Не то чтобы я вызывал у неё приятные воспоминания, просто запомнилось ей лицо, примелькалось то на веранде, то в столовой, то с Эдиком вот накануне.

— Вы куда разбежались?

— Да никуда, собственно.

— Вы с Эдиком рыбу ловили?

— Смотрел, как он ловит.

— Ну, зайдем к нам в общежитие, расскажете. Чего тут рассказывать, иди да посмотри, полезней будет... Интересно, как там Марина, обедала ли?.. А то опять же можно сходить к Эдику, он бычков нажарит.

Вместо этого я очутился в просторной темноватой комнате, вдоль стен которой, как бы нарочито по кругу, стояли застеленные кровати, а в центре красовалась железная печка. Ничего нового для себя здесь я не открыл. Даже припыленный на подоконнике томик Солоухина был мне уже знаком. И актеров на фотокарточках, прищемленных уголками зеркал, встречал в каких-то фильмах. И порожние жестянки из-под грузинского чая в этих краях в каждом доме валяются; на каждой изображена изящно вставшая на дыбы лань, хотя, может, и не лань. Чай здесь продают единственно в такой бронированной упаковке, другого не завезли. Изящно бьет вышеозначенная лань девчат по карману — вроде и копейки переплачиваешь за жесть, но чаю пьешь все-таки много, все же основной и едва ли заменимый в ближайшие два-три века напиток.

Пока я листал захватанные множеством рук журналы, Неля прихорашивалась, искала по всем тумбочкам касторку,— как выяснилось, это распространенное снадобье содействует вдобавок и укреплению ресниц, выпадающих от частого окрашивания.

Нелина дебелая подруга спешно готовила на стол: у девчат был обеденный перерыв, а в столовую они не пошли. В этих хлопотах Неля участия не принимала, небрежно пояснив мне:

— У нас разделение обязанностей: Симка — повар, есть уборщицы, а я — вместо милиции.

Когда-то она действительно работала в милиции, в паспортном столе, сразу после десятилетки, и сейчас считалось само собой понятным, что лучше ее никто не справится с хамоватыми парнями, если какой-либо сунется без спросу и приглашения.

— А женихи тоже по приглашению приходят?

— Ой, не напоминайте!— хохотнула Неля.— Женихи-и... Помните, я рассказывала об одном, у которого три тысячи? Оказывается, он стратегию выработал, берет измором. Вот опять наведался, принес три мармеладки, подает в грязной руке, остальное, мол, ребята расхватали, я, мол, целую коробку тебе купил пата фруктового...

Тут кстати припомнилась недавняя беседа Марины со знакомым мне рыбаком Ваней с мотобота. То, сё — и перешел он на темы задушевные. Удивило меня, что отозвался он чуть ли не обо всех островных девчатах неодобрительно, выделив только Нелю Дикачеву. Так и сказал: «Неля самостоятельная. Не то что другие. О будущем думает».

Пожалуй, дал он тут маху. Если безоговорочно верить характеристике девушки, выданной чуть позже Гайворонским. Впрочем, каждый ищет свой идеал (с двумя кусочками сахара). Пренебрегая обличительными Эдиковыми нападками, я рассказал Неле только о том, что про нее говорил рыбак, какой он подлинно фимиам ей курил.

Она зарделась, кокетливо поиграла плечами.

— Правда, он так говорил? Я знаю, Иван меня любит. Ну, еще бы: вот и часы свои мне оставил дорогие.

Она показала плоские анодированные мужские часы — не сказал бы, что дорогие, но модные.

— Любит, любит,— подтвердила Симка, шуруя мисками по столу.— Ух, как он расцеловывал ее, длинно, сочно и без отрыва! Позавидуешь!

— Ой, не ври, никто меня не целовал, слабо им!

После уточнения мелких обстоятельств выяснилось, однако, что я имею в виду одного Ивана, а она — совсем другого. Неля даже расстроилась, лицо у нее смеркло, потом она попыталась овладеть собой, сказала грубо:

— Нет, нет, эго вы про другого Ивана. Ну, вашему Ивану у меня не чешет. И чего это он вздумал меня хвалить? Я ему никакого повода не давала...

То ли нарочно взвинчивая себя, играя, как это она умела, то ли и впрямь воодушевляясь, идя от искреннего чувства, она проговорила уже нараспев и даже робко краснея:

— Вот пойду на маяк моему Ване маячить: милый, где ты?.. Ах, глазы, как у меня, узкие, три нашивки на рукаве. Люблю!

Значит, нашивки... Так в любви суть или в нашивках?

— А Эдик?— вдруг вставила Симка.

Что-то случилось с Нелей, она разом оборвала свои лирические излияния. Чаще задышав, крикнула:

— Ну, ты там заглохни, ради бога!

Воцарилось неловкое молчание, и я собрался уходить. — Пойдем вместе,— сухо сказала Симка.— Нам на работу...

Пытаясь преодолеть отчуждение, вдруг вставшее между ними двумя, Неля сказала:

— Да чего там, Симка, плюнем на всех женихов, а кстати, я перед ними чиста, какая бы ни была с виду,— плюнем на женихов и заодно на Газору, укатим скоро куда-нибудь на юга, поближе к родимому детдому, в котором я произросла, как цветок лазоревый. Мне там по старой памяти обещают поддержку, поступлю я в вуз юридический, чтобы с несправедливостью бороться.

Симка что-то хотела сказать:

— А пока...

— А пока борются со мной, как с явлением зловредным, чуть ли не язвой на здоровом теле коллектива. Нарисовали в «Крокодиле»: три палки кверху, три книзу — ресницы, значит. Но сейчас, между прочим, я за этой самой Женей Осечкой, которую муж лупит, потому что дура, иду впритык. Ловкость рук и никакого мошенства. Даже ума не требуется. Так что областной газете за меня стыдно не будет.

Ох, как она умела заразительно и непутево хохотать, явно рискуя приобрести преждевременные морщинки. Впрочем, она и не тем рисковала, добрым именем своим играла постоянно, словно в поддавки. Нравилось ей это, что ли?..

Все-таки под занавес спросил я невзначай, что она имеет против Газоры. Чем он лично ее обидел? Вина не дал? Так, пожалуй, правильно сделал...

— А ничем не обидел. Жесткий товарищ. Мы же, девушки, ну, там женщины — материя тонкая. Вот он тебе какую-то гадость скажет,— смотришь, что-то уже по шву и затрещало в душе. Я, впрочем, не о себе говорю, у меня душа из синтетики сработана, плавится, но не рвется. А ведь не все такие современно-синтетические.— Внезапно повернувшись к Симке, она грубовато-озорно подмигнула.— Уж ты, подружка, извини, что сгоряча обидела. Эдик — он юноша не про нас неумытых, детдомовских. Ну и не жалко мне его, так и зачахнет он здесь в ожидании феи. А сюда-то ведь, в этот климат, феи не прилетают на алых парусах, и как ему невдомек?.. Нет уж, подружка, извини ты меня, синтетическую дуру, если обидела.

7

А у Газоры из какой она ткани, душа? Видно, не интересовалась душой директора Неля Дикачева. Уж во всяком случае ее к этому ничто по работе не обязывало. И мало кто из сезонниц знал, как всего лишь пяток лет назад приезжали сюда по оргнабору в числе порядочного народа отпетые блатаки, однажды ни в чем не повинного человека проиграли в карты и зарезали, проиграли и другого... только зарезать не успели, не дали им...

Предупредили парня, обреченного на нелепую смерть, и встретил он преступника хладнокровно, а тут и Газора подоспел. Тот, с ножом в руках, давай бежать, а бежать здесь некуда, настигли его у скал, выбили нож, избили безжалостно, не осталось к такому ни капли жалости. Может, и убили бы, но прибежали крабовары, крепкие ребята, не допустили убийства. С тех пор не случалось ничего такого на острове, чувствовалась твердая рука, разных таких деклассированных Газора презирал, бичей там разных и пропойц. А девушки вот недовольны: жесткий, говорят, товарищ, говорят — хам...

По обыкновению задержался я на веранде, валяться в кровати надоело. Медвежковато ворочался около рации один-одинешенек Газора, взглянул на меня как-то из-под локтя.

— Алё, сейнера, я «Ранет-третий», что с крабом? Прием. По одному крабу на сетку? Надо учиться ловить... Прием. Чего там не слышно... надо учиться ловить, говорю.

Внимание Газоры привлек сивуч, которому взбрело в глупую башку во что бы то ни стало взобраться на доверху груженный баркас. Стоял баркас в некотором удалении от берега на якоре, людей там не было видно. Возможно, в простоте душевной он представился сивучу обломком суши. Попытки сивуча отличались тупым упорством, и смущала его, видно, только подверженность баркаса неожиданным кренам.

Выгадывая миг, когда сивуч взберется-таки на баркас, туда уже спешили на шлюпках праздные любители приключений,— а вдруг удастся прихватить живьем?..

— Скажи ты, вроде нащупали,— просипел Газора, и я понял, что вовсе не на сивуча он смотрел, а на цепочку мотоботов вдалеке, застрявших по границе крабовой банки.— Долгонько они там,— верно, есть краб! Вошла невзрачная, уже в летах, сезонница, женщина из тех, чей облик необъяснимо настораживает предвестьем какой-нибудь неприятности. Бывают такие люди, от них всегда инстинктивно ждешь...

— Вы не переведете меня с острова, Максим Максимыч? На рыбокомбинат?.. В сапогах резиновых в цехе я не могу. В гору — если ходить по общежитиям уборщицей — то же самое. У меня ревматизм.

— Медкомиссию проходили?

— Не было у меня тогда этого ревматизма. Здесь открылся. А на берегу равнина, там я смогу и уборщицей...

— Ревматизм,— хмыкнул Газора.— Есть такая пословица: в один день борода не вырастает. Был у вас расчет прокатиться за казенные денежки, посмотреть край света? Был. Смолчали и про ревматизм свой, если он вообще беспокоил вас когда-нибудь. Ну, а теперь идите работайте, не морочьте мне голову.

Окажись перед ним девчонка, он и не так бы ее отчитал. А то ведь пожилая, ума до сих пор не набралась... Не очень-то смешно все это выглядело, но я ощутил, что лицо мое стянуло гримасой смеха, вот как маску на него резиновую надели, а ведь и женщины давно уже след простыл. С облегчением расслабив мускулы, я испытывал неловкость за эту невольную ироническую, точнее говоря, подобострастную личину. Вроде в чем-то я хотел угодить Газоре... Он, кстати, ко мне относился терпимо,— как-то взялся я помочь здешнему механику отремонтировать холодильник. Специально по холодильникам Сеня не шибко понимал, хотя неплохо читал схему и на худой конец справился бы и сам...

Между тем снаружи, за верандой, разыгралась безобразная сцена. Получившая отказ сезонница на чем свет стоит поносила Газору. Ругань ее была тем грязней и кощунственней, что исходила она от женщины. Отчетливо донеслось:

— Привык, чтобы на все четыре кости падали перед тобой, зазнался, алкаш несчастный! Что для тебя чужая беда?!

Газора и бровью не повел, только дверь потуже прихлопнул да больше обычного ссутулился. — Вот ведь стервь какая,— наконец просипел он.

— Есть с кого пример брать,— хмуро высказался я: мне-то ни к чему было с ним деликатничать.— Матерится ведь, на вас глядя, знаменитая школа, надо признать.

— Я при женщинах не ругаюсь,— просипел он, хотя это было неправдой и он знал и потому изменил смысл оправдания:— А с ними иначе нельзя. На голову сядут. Никакого уважения не останется.

— У вас несколько искривленное представление об уважении, об авторитете. Вон оно, уважение к вам... шумит, бушует за верандой, последними словами кроет... той же, как говорится, монетой...

Газора набряк весь, пиджачок на плечах ребристо встопорщился.

— Распустили народ, вот что я тебе скажу, дорогуша. Ну хотя бы и эти девки, на них узду надо,— я ведь их всяких тут перевидал, слушай, даже голых. Слышу тут недавно дикий визг в бане, а у нас баня при котельной, механизация для непонимающего запутанная,— ну, думаю, что-нибудь не так, вдруг вырвало шланг с кипятком, обварит, все голые, беда будет. Я туда. Но, оказывается, шланг-то вырвало с холодной водой, струя под напором хлещет, а они сбились в кучу, как овечки, хватаются за свои дела, чтобы, значит, не сглазил. Так хотя бы покраснела какая потом при встрече. Не-ет, распустили народ. Того не скажи, этого не сделай. А я одно стараюсь делать — пользу государству. Вот моего предшественника Шайтана боялись. И вреда в том никому не было. Сейчас он в гору пошел, на повышение...

Жил Газора на острове без семьи, только к зиме забирал своих с берега. Однако сын его убежал из дому к отцу сам. Потом в поселке начался переполох, пока отец не сообщил отсюда, что беглец прибыл, так сказать, к месту назначения на водовозе. Теперь никак не удавалось отправить его тем же манером обратно. Бегал, сопливый, по всем тут закоулкам, дурачился перед экраном, когда в клубе крутили фильм, мешал занятым людям, мешал и отцу. Вот и сейчас неведомо откуда он взялся,— Газора поднял его на руки, чтобы понаблюдал за «чокнутым» сивучем, все же оседлавшим баркас.

Мне не хотелось, глядя на этого пацана, что-либо всерьез возражать Газоре. И без того настроение сейчас у него было не из лучших. Не ровен час за бранное слово, за хамство нынче и партбилетом поплатиться можно.

Отворив форточку, Газора крикнул вниз кому-то,— кажется, главному инженеру из колхоза:

— Слушай, Арканов, чего это у вас капитан Бухно на лов сегодня пошел? У него рука — во!— распухла. Вода соленая брызнет — и амбец, режь руку. Соображать нужно не этим местом... Что? Заработок не хочет упускать? Ну, если он сам думать не в состоянии, то хоть вы за него прикиньте. Выйдет прежде времени из строя, а замены-то ему нет!

Не мог я разобраться в этом человеке, да и, признаться, не очень старался: мне-то зачем? Для пополнения жизненного опыта разве... Корежила слух его грубая, а зачастую и оскорбительная прямота, имя которой — неуважение к людям. Говорят, будто он даже подчеркивал — мне, мол, хоть в пастухи, нигде не пропаду. Не грозите, мол, карами. Это он, впрочем, так, для красного словца. Все же, бывало, становился он к наковальне перед путиной, ремонтировал плавсредства, никто его вообще не заставлял. Сам видел, что нужно, что рабочих рук нехватка...

Мне по душе пришлась эта его черта: не умел он важничать. Только, умел он там или не умел, положения в данном случае это не меняло.

Ну, положим, в этом коллективе я человек фактически посторонний, и мое мнение — частность, которую никто здесь во внимание не примет. А что, если таким же образом рассудит о нем и Марина Петренко? Затерялся островок в море, а и сюда нет-нет да и наезжают представители прессы. Правда, статейки Марины особо не блещут красотами стиля, я читал кое-что, а все ж пишет она достоверно, если нужно — сразу берет быка за рога. Другая и не посмеет, побоится осложнений. Может, потому и без мужа она,— не очень-то наш брат любит принципиальных, чересчур эмансипированных жен.

Марина непременно будет писать и о Неле Дикачевой, на сей раз всерьез, и об Эдике Гайворонском. Но прежде всего она, видно, разберется в том, что же такое Максим Максимыч Газора. Ходит он по островку,— громоздкий человек с настуженным голосом. Но выругается — слышно. Ворохнется у себя на веранде — стекла дребезжат. Грозный товарищ, на нетребовательный вкус даже не лишенный представительности. Только без образования,— так ведь не всякий образованный захочет жизнь свою единственную губить на острове. Но все же лучше бы с образованием и повоспитанней кого... Ведь не в конвойных войсках службу нести. И не молотом махать. Подчиненные такие, что, глядишь, лирическую прозу читают, даже самые что ни на есть распростихи. А директору недосуг что-либо такое читать, да и вообще... Вот и не возьмет в толк, что островок-то на тонкой ножке. Громыхнешь что-нибудь невпопад, ногой притопнешь на кого там по необходимости,— чего доброго, возьмет и рухнет.

1965

Леонид Пасенюк Островок на тонкой ножке // Глаз тайфуна : рассказы и повести. – Советский писатель : Москва, 1975. – 103 – 132.