Алла Овчинникова

ЧЕРНЫЙ

Тихо падал снег. С плоского навеса автобусной остановки срывались на землю тяжёлые капли. Глубокие тёмные лужи окружала весёлая белая кайма из снежинок. В лужи плюхались прозрачные капли, за ними бесстрашно ныряли невесомые снежинки. От этой весёлой кутерьмы, где сразу перепутались осень, зима и весна, которой сейчас и полагалось быть, небо не выглядело таким серым, земля не казалась мрачной, а хотелось вдохнуть побольше воздуха и крикнуть «хэх!». Есть такое отличное упражнение у йогов — вдох и выдох. Только скажи во весь голос своё радостное «хэх».

— Хэх! — Мальчик поднимал руки, будто хотел переловить все снежинки, а потом резко опускал их. Воинственный йоговский клич тут же влетал под навес, и пассажиры автобуса, который всё не шёл, каждый раз удивлённо вздрагивали.

Мальчик был как мальчик. На месте не стоял, всё ходил взад и вперёд. Длинноухая шапка из камуса, тёплого оленьего меха, кирзовые сапоги, куртка с карманчиками и «молниями». Его все разглядывали, все улыбались — каждый на свой лад, но всем было непонятно, отчего это он так странно кричит.

— Хэх! — влетело с размаху под навес.

— Господи, и ведь не хулиган какой,— осторожно обронила старушка в клетчатом платке и покосилась на высокого ладного мужчину. Чуб у того так же вьётся под шапкой, глаза, как у мальчика, озорно и чисто сверкают. Отец ласково поглядывал на сына. Он знал, что дыхательная гимнастика йогов очень полезна.

И когда у автобусной остановки появился огромный чёрный пёс, мальчик тоже крикнул ему своё «хэх». Только чёрный пёс внимания на это не обратил. Он был голоден. Бросил короткий оценивающий взгляд на мальчика, понял, что съестных припасов у того нет. Пёс деловито нырнул под навес.

Его лохматая чёрная голова беспокойно зашныряла между сумок. Он воротил смоляной нос от банок с краской, у коробок со стиральным порошком пёс чихнул, на куски мыла в авоське огрызнулся. Неужели здесь все так глупы, что не запаслись хотя бы хлебом? Чёрной юлой закружил пёс в огромной тесной будке. Его не замечали. Его пихали. Его боялись. Его никто не жалел.

И тогда он бухнул. Получилось ужасно. Чёрный пёс с детства не умел лаять, потому что не любил просить. Но он давно ничего не ел, и лапы у него противно дрожали. Он ещё раз бухнул. Его скрипучий бас заставил всех сжаться, поближе придвинуться друг к другу. Сердитая людская волна оттесняла пса.

Он всё понял. Нет, здесь ни у кого он не найдёт сейчас горбушки тёплого хлеба. Чёрный пёс выскочил вон, туда, где под дождём и снегом о чём-то шептались лужи.

— Смотри-ка,— вдруг сказал папа мальчика и осторожно тронул за руку высокую женщину в красивой меховой шапке.— Да никак, это наша собака.

Женщина, глаза такие же ясные и круглые, как у мальчика в камусовой шапке, глянула на чёрного пса, пожала плечами.

— Ну как же, как же! — папа заглянул в мамины удивительные глаза.— Лапочка, это точно наш. Наш! Помнишь— такой лохматенький, чёрненький?

— А-а...— протянула мама.— Ещё палас наш польский прогрыз. А вонь какая от него была!

— Вспомнила, умничка. Ах, какой он был лохматенький. Ты его Шмелем назвала. Он сначала тебе очень понравился.

Мама поморщилась.

— Он гадил.

— Да! — согласился совсем обрадованный папа.— И это была серьёзная причина отдать его Трофимовым. У них всё- таки загородный дом. Шме-ель! Шмелёк! — папа смешно выпятил губы и почмокал.— На, на!

Чёрный пёс тяжело посмотрел на пустую протянутую ладонь. На его большие обвислые уши беззаботно усаживались снежинки.

— Видишь,— сказала мама,— он не то что нашей доброты не помнит, он и на имя-то своё не отозвался.

Папа охотно согласился с мамой, что и Трофимовым такой неблагодарный пёс понравиться, конечно, не мог. И судьба, собственно, обошлась с такой собакой по справедливости: пусть кормится на улице и, если сможет, выживет.

Чёрный пёс, задумавшись, глядел в лужу без дна и света. Он не знал, где сегодня ему найти человека с хрустящей, ломкой корочкой в кармане. Он всегда встречал таких людей, но сейчас наступило невезенье.

Неподвижно застыл пёс там, где совсем недавно вышагивал мальчик — задиристый чубчик, развесёлый крик «хэх». Но мальчика видно не было.

Не дыша, мальчик застыл в глубине навеса. Он не отрываясь глядел на белую кисточку на правом ухе, похожем на лепёшку. От той белой кисточки, если прижаться к ней щекой, обязательно защекочет в носу, в горле, а потом начнёшь тихо смеяться. И захочется что-то непонятно радостное крикнуть.

— Чёрный! — выдохнул мальчик. — Какой ты стал большой. Чёрный!

Пёс насторожился, повернул усталую свою голову к навесу с краской, стиральным порошком и мылом. Он не отвёл от навеса взгляда даже и тогда, когда автобус ухнул рядом и выплеснул на него колёсами грязную лужу.

— Шме-ель! — позвал папа и причмокнул.

Пёс не оглянулся, он пристально всматривался во что-то непонятное, что проходило мимо него и скрывалось в ящике на колёсах.

Двери автобуса клацнули два раза и захлопнулись. И тогда за стеклянной перегородкой чёрный пёс увидел лицо мальчика, маленького человека, которого он искал половину своей собачьей жизни. На всякий случай он обнюхал взмокшую глину, по которой прошлись чужие сапоги и боты. И в тех запахах он нашёл что-то ему одному родное. Через стеклянную дверь автобуса он глянул в глаза мальчика.

— Чёрный! — охнул Мальчик, сжимая кулак в пустом кармане, из которого только вчера выбросил до невозможности зачерствелую корочку хлеба.— Чёрный! — виновато прошептал он в щёлочку, из которой тянуло стылым воздухом.

Чёрный взвился, оттолкнулся от земли сильными лапами и прыгнул вперёд по скользкой дороге.

Тихо падал снег, последний в этой весне.

Автобус полз в гору.

Рядом с ним рассекал воздух чёрный пёс.

Овчинникова А. Следы горностая : рассказы. – М. : Дет. лит., 1979. – С. 79-83.