Владимир Нечаев

*** Такая долгая зима! Печных дымов высокие султаны И снегом занесенные дома. Людские перепутаны следы… В январском гобелене стынет нитка Моей судьбы. *** В мутной пене дождя и тумана Край далекий приснится мне, Ветер в кровле, гул океана, Стебель, вьющийся по стене. Дом, оставленный кем-то, когда-то, Запах йода несет прибой, И, свидетель былого заката, Чайка верткая над волной. Не забыть, не уйти, не уехать – Только серая хмарь песка. То ли плач, то ли колкость смеха, То ли в робком взмахе рука. Кто родился и кто здесь умер? Меркнет радуга над плечом. Ветер, спутник дремотных сумерек, Что пророчит? Шепчет о чем? …Как сомненье в плену миражном, – Стебель, вьющийся по стене. Дом молчит. И кричит протяжно Птица нежная в давнем сне.

Нечаев В. Золотые звери : стихи. – Петропавловск-Камчатский : Дальневост. кн. изд-во, Камч. отд-ние, 1992. – С. 14, 24.

ПРЕДЧУВСТВИЕ ОСЕНИ

Неужели я был этим подростком, скверно одетым, всегда полуголодным, готовым тотчас же сорваться в бегство и что-то насмешливо выкрикивающим в отдалении своему преследователю?

Оглядывая двор с крыши, куда он забрался, рискуя вызвать гнев жильцов барака, он машинально слизывает кровь, текущую из разбитых пальцев, но тут же забывает об этом, увидев внизу идущих приятелей. Кровь заливает кисть, капает на ребристый шифер, светится в серых сумерках. Он заворожено разглядывает легкое свечение, подхватывается и опять пытается остановить ртом бегущую кровь. Дворовая шпана уже рядом с ним, на коньке крыши. Кто-то протягивает ему застиранный носовой платок, и он неловко обматывает липкие от крови пальцы. Он чувствует себя почти героем. Он независимо держится, бравирует, с напускной хрипотцой говорит о случившемся. Неужели всё это был я?

Я совсем не помню боли, не помню чувство холода, которые я испытывал в детстве. И было ли это детство моим?

Однажды я сильно замёрз. Моя память напомнила мне об этом только потому, что я искал место, где можно было бы согреться. И я на берегу холодного моря вжимался в обкатанную водой гальку, надеясь найти остатки дневного тепла.

Вещи встали между мной и тем миром, из которого я, ребёнок, ушёл, но о котором ещё помнил. Они были лишь подобием мира идеального. Вещи не всегда заслоняли потерянное. Когда никто не мешал, можно было войти в сердцевину пустынности, в оставленный жильцами дом. Всё уже вывезено, кругом только стены. И на гвозде — ёлочная игрушка, красный шарик, в котором отражается твоё лицо и долгий день. Блаженный покинутый дом, откуда все мы родом.

И мне хотелось бы согреть и уберечь этого мальчика. Но от чего же? Разве он не счастлив в своём бездумье, когда рассудочное ещё не подчинило сердце, не высушило душу? И не полнотой ли детства аукается, блазнится нами оставленный рай? Но и здесь червоточина, в беспричинной тоске и глухой обиде, в безудержных детских слезах. Тут вселенский разлад и всё горе мира.

Я был бы ему лучшим другом. Чего бы я не знал, что знает он? Ведь мне открыты все тайны этой души. Я стал бы его спутником и сердцеведом. Сейчас он опустится на колени перед низким кухонным буфетом, просунет руку в щель между полом и днищем, и ладонь найдёт рукоятку поджига, обитую тонкой белой жестью.

Он идёт на берег, к морю, пряча поджиг под рубашкой. В кармане — спички, порох, картечь. След в след я ступаю за ним. "Какая же длина трубки?" — спрашиваю я озабоченно. "Необходимая", — коротко говорит он. Трубка без шва, стальная, лучше и не бывает! Я ему: "Помнишь, с каким трудом ты вырезал её из старого морского дизеля?" И он: "Вот уж потрудились!" И я, с сомнением и беспокойством: "А пороху, пороху сколько нужно для заряда?" — "Достаточное количество", — раздумывает он. Нужно ещё пристрелять поджиг.

На берегу ты достаёшь всё из карманов, засыпаешь порох в трубку, залитую свинцом для надёжности, забиваешь самодельным шомполом бумажный пыж, вка-тываешь через дуло картечину. И ещё пыж — закрепить картечь в стволе. Обломанная спичка вставляется в скобу: серная головка через отверстие в трубке подожжёт порох. Трубка крепко прихвачена жестью к деревянной рукояти. И в белой жести отражается солнце.

Теперь нужно положить поджиг на опору, чиркнуть коробком по головке спички, торчащей в скобе, прицелиться, чувствуя кожей затылка зависть и уважение добровольных зрителей.

Ты слышишь грохот выстрела, но почему же теперь я не помню этого? Из моего прошлого исчезли звуки и запахи...

Положив поджиг на землю, ты бежишь к мишени, находишь отверстие в доске. А вот и место выхода картечи. У поджига чудовищная убойная сила: пробив обе стены мужской уборной, сколоченной из грубых досок, свинцовый шарик теряет свою силу и вязнет в женской половине. Шесть сантиметров дерева!

В те времена звук выстрела был обычным делом. Засыпной барак, в котором жила наша семья, стоял на окраине посёлка. У многих в домах были ружья. И мало ли кто стреляет на берегу! Размахивая заряженным стволом, я и не думал, что могу кого-нибудь покалечить или убить.

Тогда, в августовских сумерках, в пепельном свете неяркого вечера ты сидел на крыше и выцеливал пролетающих чаек. Поджиг оттягивает правую руку. Делиться на весу неловко. И вёрткая чайка — непростая мишень. В левой руке — коробок спичек. "Посмотри, как вздулась трубка! — говорю я тебе. — Пороха не пересыпай!" Ты только отмахиваешься. Разве ты послушаешь! Ты ведёшь стволом за летящей птицей, чиркаешь коробком по спичке.

В твоей руке огненный цветок раскрывается пламенем, рваной сталью, податливой жестью. Цветок растёт и опадает. "Ох, чёрт!" — ты тихо удивляешься, сосредоточенно рассматриваешь пораненную руку, словно бы это и не твоя рука. И рваная кожа на пальцах открывает сочащуюся плоть. На белом, — а ты всегда был белокож, — кровь особенно ярка. Но быстрые предосенние сумерки приглушают яркое. Глубокий внутренний свет крови завораживает тебя.

А поджиг? Ну, что же поджиг, если ты в кругу живых, сочувствующих глаз! Ты ранен, твоя рука обагрена кровью. "Больно?" Ты передёргиваешь плечами. И мальчишки в цепком ребячьем страхе достают из карманов самодельное своё оружие и бросают с крыши в сумерки, в то, что надвигается — откуда? может быть, с близкого моря, где притихло и потемнело.

Все молчат. И чей-то голос: "Скоро в школу..." И кто-то из старших: "Так ведь не завтра же, чудило!" И уже вразнобой: "Завтра на озёра! Был уговор!"

Я слушаю их, потираю белые шрамы на косточках пальцев и улыбаюсь.

Нечаев В. Исследование дома : рассказы, притчи, эссе. – Петропавловск-Камчатский : Новая книга, 2009. – С. 13-16.