Юрий Манухин

КОРО И ЦУНАМИ

Два дня подряд дул северняк. Дул он, дул и унес к Японскому морю гнетущие тучи, разогнал осточертевшую морось. И уже вчера к вечеру просветлело, открылись горы. Ночью ветер совсем стих, а утром в долинах речушек остались лишь молочные выносы. И, как ни в чем не бывало, взошло солнце, растворило в лучах своих эти останки некогда могущественного тумана и весь день щедро поливало землю парным теплом и каким-то праздничным светом.

Как приятно идти с непокрытой головой, без отвратительных промокших плащей, в одних энцефалитах, идти свободно, без напряжения, не пяля ежеминутно глаза в компас, идти и с тысячеметровой высоты видеть четкую изогнутую дугой линию морского берега! Она кажется знакомой «линией жизни» на собственной ладони и точно отражается на твоей километровой карте. А в глубь полуострова уходят венценосные цепи гор с ослепительными сахарными головами, и уже совсем далеко, где-то на последнем горизонте, маячит бело-синий конус Кроноцкого вулкана.

Прибрежная тундра под солнцем лоснится растянутой шкурой бурого медведя. От океана под солнцем веет спокойной ласковостью. Он все равно серый, этот холодный океан, но его сегодняшняя серость уже не со свинцом, а с голубизной, кроткой голубизной осеннего северного неба. Такие вот тихие солнечные дни, эта бледная осенняя голубизна неба и океана говорят о том, что скоро придет зима с глубоким белым снегом, яростными штормами и бешеным океанским ревом. Такие дни заставляют особенно остро почувствовать, как всему-всему нужно солнечное тепло, как всем нам славно жить под солнцем.

— Понимаешь, как это важно? Нет, я чересчур мягко сказал «важно» — нам просто, как жить, нужна фауна с Бараньего! Ну хотя бы две ракушки! Ну хоть одна! Мне кажется, да нет, я просто убежден, что предки врут, рисуя в этом месте олигоцен. Оно, конечно, логично. И структура красивая. Но это не так.

—А Забелин согласен с ними.

—А что он видел, твой Забелин? У него, как и у них, не было фауны. Граница олигоцена, если, конечно, там на самом деле олигоцен, должна проходить вот здесь. — На аэроснимке остается едва заметный след от крепкого, как зубило, ногтя. — А Забелин загибает, и болтать туг нечего! Ты уяснил, что тебя завтра ждет? Не совсем? Ну, так вот: завтра с Бородой пойдешь вот сюда. — Анатолий ткнул пальцем в карту, потом взял мягкий карандаш и нанес эллипс примерно километр на пятьсот метров,— Поползайте там денек, поколотите хорошенько... И чтобы к вечеру рюкзак фауны был. Вот так. Без фауны и не думай возвращаться. Ясно? А я тем временем на петлю сам схожу.

Дело к вечеру. Пока идет этот деловой разговор «за геологию», Борода (он же Николай), покрякивая, сильными косыми ударами рубит плавник. Лагерь стоит на морской террасе под высоким уступом коренного берега, крутой склон которого задернован. Рядом протекает ручеек, падающий на пляж из маленькой «висячей» долины. Чуть дальше, в сотне метров, уступ пропиливает речка, но там мало травы, а здесь она почему-то еще темно-зеленая, похожая на жирную осоку. Мирно пасутся Подпольный и Бисмарк, два старых мерина, оба неровной светло-серой масти. Они привязаны к легким корягам, так, на всякий случай, все равно им некуда бежать. Куда удерешь? И бродят они по терраске, волоча за собой коряги, и щиплют мясистую сочную траву.

Если пройти по пляжу метров шестьсот на север, то выберешься в основание небольшого мыса, вернее, большой косы. А оттуда можно увидеть, что в сушу врезалась широченная бухта.

В четыре часа дня высоко над горами висели белые кучевые облака. К вечеру они опустились и пододвинулись к океану,

Отпросившись у Анатолия и Бороды, Слава отправился на косу, подстрелить из мелкашки пяток-другой куличков. Он добрался до поворота, откуда открывался вид на бухту, посмотрел на запад и остолбенел. Облака и бухта, казалось, были отлиты из серебра. Да-да, из старого, благородного, чуть с чернью, серебра фламандских кубков и винных сосудов. Все из серебра: и облака, и вода... И галька на осушке серебрилась россыпью монет.

Воздух был матовым и неподвижным.

— Нет, что делается! Что делается! — в восторге зашептал Слава. — Это же Коро*! Это он! А я, дурак, не верил ему! Я не верил, что закаты могут быть серебряными!

Слава зажмурился и представил эрмитажного Коро — небольшую картину, где сквозь черные силуэты деревьев просвечивал необычный серебряно-белый закат. Скромный такой: после дождя наверное. Зажмурился. Снова открыл глаза

— Нет, такого серебра Коро и в раю не видел. Это тебе не Франция — это Камчатка. Славу распирало от гордости и счастья, как будто он сам сотворил эту небывалую красоту. Он даже потанцевал немного на месте, не спуская глаз с заката, как сделал бы пещерный житель, однажды увидевший восход солнца. Потом он встал в позу и протянул руки к закату (все равно его никто не видел) и крикнул громко (все равно его никто не слышал), он крикнул то, чего Фауст так и не осмелился произнести даже про себя:

— Остановись, мгновение! Ты прекрасно!

Но Фауст был мудрее Славки: он знал, что мгновение не остановить, даже, если встать на колени.

И действительно, через какие-нибудь десять минут серебряные краски потемне- :ли, потом почернели, словно кто-то окропил всю эту роскошь серной водой. А еще через две минуты все было кончено: серые облака, серое море, голубовато-серый пляж.

Тремя часами раньше все метеостанции, рыбачьи поселки на побережье, суда Дальневосточного и Камчатского пароходств, рыболовные и зверобойные катера и сейнеры приняли радиограмму: «... В СЕВЕРНОЙ ЧАСТИ ТИХОГО ОКЕАНА В РАЙОНЕ АЛЕУТСКОЙ ГРЯДЫ ПРОИЗОШЛО СИЛЬНОЕ ' ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕМ ОЖИДАЕТСЯ УГРОЗА ЦУНАМИ...»

Не знали этого немногие.

Притихший, просветленный, возвращался Слава в лагерь. Он шел медленно, и мысли текли медленные, умиротворенные, но ни за одну из них невозможно было зацепиться: они наплывали, обволакивали и таяли. Не мысли — грезы. А под литыми подошвами хрустели лапы и панцири высохших крабов, грохотала галька, в нос бил сероводородно-йодистый запах залежей морской капусты. Но это не отвлекало. Слава и не заметил, как добрел до лагеря.

— Хоть одного-то курчонка принес, студент? — вывел его из внутреннего оцепенения хриплый насмешливый голос Бороды. Слава развел руками. — А ты, Слав, лучше сбегай-ка да подруби кедрача. Слезы, а не плавник, сырой, как портянки, не горит, не теплится. Да сбегай же! Мне от каши не отойти. Вон там, видишь, на горке кедрач?

Слава молча взял топор и отправился на уступ. Минут через двадцать он снова появился у костра. Позади него волочились четыре уродливые лапы в желто-бурой хвое. Так же, ни слова не говоря, он бросил лапы к огню и, воткнув топор в сырое бревно плавника, поплелся к палатке.

Анатолий только что окончил работу. Он сидел на скатанном спальнике и убирал в сумку планшеты. Образцы в беспорядке валялись на брезентовом полу.

— Анатолий Васильевич, ты знаешь, что я сейчас видел? Я серебряный закат видел, как у Коро.

Не поднимая глаз, Анатолий ровным голосом сказал:

— Тебе, Слава, нужно еще этикетки к пробам выписать. И образцы завернуть.

— Я сейчас, — встрепенулся Слава и с внезапным раздражением подумал: «Идиоты!»

Он резко повернулся, подошел к костру, минуты три смотрел на желтый с голубой каймой язык пламени, трепетно, но настойчиво пробивавший себе путь между двумя рядами сучьев. И, когда язык окреп и победно забился ярким протуберанцем, Слава вздохнул, побрел к осушке, глянул на море... — и вдруг сердце его дрогнуло, сжалось в крохотный комок и заходило ходуном. Пронзительный крик вырвался из его глотки. А через секунду он дикими прыжками помчался назад. Он бежал, а перед глазами стояло странное, страшное море: вода уходила от берега с быстротой автомашины, на поверхности проступали невидимые раньше подводные камни. Вода уходила от берега, а перед глазами завертелись слышанные по рассказам ужасные картины курильской катастрофы. И в уши коротким ножом воткнулось жуткое японское слово.

— Толя-а!— захлебываясь от сумасшедшего бега, прокричал Слава, ворвавшись в лагерь. — Бежим! Цунами!!!

Как бомба взорвалась. На крючьях вьючных седел повисают незастегнутые сумы. Все, что попадает под руку, впихивается туда. Бежать нужно! Бежать! Но не пускает тонкий срывающийся голос Анатолия.

— Кашу? Кашу к черту! Мешки не скатывай! Вали! Палатку! Палатку! Топор, топор не забудьте! Славка! Слав... Образцы! Пробы! Где моя сумка?

Лошади чуют беду. Лошади дрожат.

До ближайшего распадка почти сто метров, до склона уступа — двадцать.

— Лезем в лоб!

— Не вытянут!

— Вытянут!

— Не вытянут же!

— Что тебе, в рожу дать?!

А с моря едет нарастающий шум. Это идет цунами. Это идет волна. Она накатывается, страшная, как ночной кошмар, быстрая, как реактивный самолет, сильная, как волна атомного взрыва. Не замедлить, не остановить, не избежать ее.

Бегом! Бегом! Сердце, кажется, вырвалось из груди и скачет вверх по склону.

Высота уступа сорок метров, крутизна склона тридцать градусов! Лошади, с красными вздувшимися глазами, лезут на склон в лоб. Люди впереди. Споткнись, упади — и ты будешь раздавлен, проткнут жесткими, семенящими, теперь уже звериными копытами.

И волна докатилась до берега и саданула в него. Берег дрогнул. Она бы смяла, расплющила, исковеркала, размозжила, уничтожила все! Но он, берег, выстоял, а последняя лошадь оказалась чуть выше ее смертоносного гребня.

Торопитесь, люди!

Второй вал будет самым высоким!..

И никто не заметил, как Слава, карабкавшийся последним впереди Бисмарка, поскользнулся. Никто не увидел, как он отпрянул в сторону и выпустил повод, уступая дорогу лошади, как он покатился вниз по склону и метров через десять-пятнадцать все же остановился, как вскочил на ноги и рванулся вверх... А набежавшая волна с ревом поднялась до той отметки, где очутился Слава, и смыла его со склона, все равно что голодный пес слизнул с пола крошку хлеба...

«Ну вот и все, — подумал Анатолий, выбравшись на плоскую вершину уступа и бросившись с размаху на холодную бурую траву. — Пронесло».

— Борода... — задыхаясь, просипел он, и, оборачиваясь, — Сла...

Но язык его словно присох к небу. Крик подкатил к горлу, но горло будто залили смолой. Он увидел позади себя лишь Николая и двух лошадей.

 


*Коро Камиль (1796-1875) — выдающийся французский живописец, мастер лирического пейзажа.

 

Манухин Ю. В не столь обжитых местах. – [Хабаровск] : [Хабаровский краевой краеведческий музей им. Н. И. Гродекова], 2007. – С. 224-227.