В. Кудлин

ПЕРЕДАЙТЕ ЕМУ ПРИВЕТ

I

Стоит Николаевна на обрывистом полукружье речного берега, в шести километрах от прижавшегося к прибойной полосе Усть-Камчатска. Село рыбацкое, а все же отступило подальше от океана, не захотело рискованного соседства.

Но это — о домах. А люди здесь вроде постояльцев: перепургуют под крышами, переждут надламывающие лед морозы и с весны переселяются в океан. Там у них основная прописка. Живут, пока не закружит над Камчатским заливом по-осеннему густой снегопад чаек, а следом и настоящий снегопад, заслоняясь которым гулко подкатывается к побережью шторм.

Если кому-нибудь из вас доведется быть в Николаевке, очень прошу: зайдите к Ивану Илларионович Справчикову и передайте ему привет от Виктора. Спросит — от какого, скажите — от агитатора. И он вспомнит. Хоть это и давно было, но вспомнит обязательно.

Не в обиду будет сказано старому рыбаку — виду он не рыбацкого. Конечно, рыбак рыбаку — рознь; на как говорится, не все на один аршин меряны. Но уж если море признало человека своим, то в нем обязательно должно быть что-то такое, ради чего стоило его признавать.

Будто сейчас вижу: в ненастную погоду рыбаки с неводов и эрбушек собираются «потосковать» у деревянного комбинатского пирса. Стоят неразговорчивые, дымят в одно общее облако, и каждый, сколько их есть, до предела нагружен завидной человеческой мощью. Кто в рост, кто вширь — кому как выпало.

Справчикову не досталось ни того, ни другого. Он невысокий, до скудости экономный в плечах. На продолговатом лице ни одного крупного штриха. По его комплекции ему бы надо быть суетливым, с юркими глазками. А он тяжеловат. Помнится, мне даже хотелось как-нибудь украдкой проверить его кирзовые сапоги: уж не свинец ли на подошвах? После пришло объяснение более правдоподобное: Справчиков до краев налит характером. Потому и степенный, потому и не сделает ни одного поспешного жеста, чтобы не расплескиваться попусту.

Вкусив от этого характера, море признало Справчикова своим.

II

Ну, а теперь я должен рассказать, откуда мне все это известно.

Деревянный катерок Николаевского колхоза доставил меня на невод, выставленный в Камчатском заливе, На палубе жилого кунгаса меня встретил весь наличный состав бригады. Я понял это потому, что попал к обеду. Спрашивать бригадира не пришлось. Он подошел сам, вежливо протянул руку. Вероятно, его уже предупредили, что к нему должен прибыть уполномоченный.

Надо сказать, что миссия уполномоченного доверялась мне впервые, и все, что должно было последовать после рукопожатия, я представлял так. Сначала бригадир обстоятельно доложит, как выполняется план. Я поинтересуюсь трудовой дисциплиной, и он с горечью назовет двух-трех разгильдяев, которых я «возьму на карандаш», чтобы после побеседовать с ними наедине. Потом мы подумаем, как уплотнить рабочий день. Надо во что бы то ни стало увеличить уловы. Консервные линии комбината ждут рыбу.

Собрав эти мысли, я объявил Справчикову, что прибыл в бригаду уполномоченным от райкома партии.

— Это хорошо, — отозвался бригадир. — Я-то, по правде сказать, ждал председателя. Ну, ладно, спасибо хоть ты приехал.

Не теряя официального тона, я сказал, что благодарить меня пока не за что.

— Как это не за что? У меня людей не хватает, ловушку не с кем перебирать. Так что твои руки нам ко времени.

Кто-то из обедавших, наполовину загороженный узкой спиной бригадира, одобрительно подхватил:

— Точно! Агитатор за троих сработает...

И не донес шутку до конца: расхохотался...

Бригадир сказал, не оборачиваясь, будто меня и наставлял:

— Смотри, Семен, как бы уха вторым горлом не шла. Тебе тоже подмога, ну и нечего хохотули распускать.

У меня он спросил:

— Ты на неводах не работал? Дело бездипломное.|

С непривычки одну-две ночи спину покрутит, так этого ни один рыбак не миновал. Хоть бы и Семена возьми. Даром, что в нем силища дурная, а тоже обламывался.

В райкоме не говорили, что уполномоченный должен ловить рыбу. Там нашего брата, отлученного от своих каждодневных дел, предупредили:

— На вас, товарищи, возлагается партийная ответственность за план. Постарайтесь быть в курсе текущих событий. Запаситесь газетами. Ну, что еще?.. — инструктор райкома, проводивший совещание уполномоченных, торжественно, как перед дальней дорогой оглядел сидевших перед ним агентов Госстраха, инспекторов районо, сотрудников местной газеты и комсомольских работников. Решив, что оказано больше чем от него требовалось, инструктор закончил:

— Полагаемся, товарищи, на вашу инициативу. Помните: вы — представители райкома.

Этот козырь я и выложил перед бригадиром. Он вроде бы отступился:

— Ладно, райкомовским установкам перечить не буду. Где газеты?

Я перенес с катера вещевой мешок.

— Это пускай здесь остается, — скомандовал Справчиков. — У нас грамотеев полно, как-нибудь осилят. А тебе задание...

У бригадира отыскалась для меня первая улыбка Она была словно бы перегретой, и очень скоро от нее стало припекать, будто мне в лицо направили солнечный луч, пропущенный через увеличительное стекло. [

— Я, правда, не обком, чтобы райкомом командовать, — сказал Справчиков под эту улыбку,— но мне инстанцию делить некогда. Так что, такое тебе задание: поезжай в Николаевку, найди нашего председателя и скажи: если не дашь Справчикову людей, я, мол, как уполномоченный, выволоку тебя на бюро. Что уж вы там будете делать, не знаю. Хоть за грудки друг друга трясите, только без людей не показывайся.

С тем же катером я вернулся на берег.

Узнав, что я от Справчикова, председатель колхоза закатил долгую и не вполне цензурную истерику. А отойдя, вспомнил, что у него куча всяких дел, которые он должен решить сию же минуту. Часа два он мотался по улицам села, нигде не останавливаясь и не отдавая никаких распоряжений. Я бегал следом, доказывая, что бригаду Справчикова надо пополнить сегодня же.

— Нет людей, — резал председатель и наддавал скорости.

Не знаю уж, на котором витке ему пришло в голову испытать назойливого уполномоченного шуткой:

— Может, меня на укрепление кинуть?

Вопрос, однако, показался ему опрометчивым, он тут же предупредил:

— Не выйдет!.. У меня, кроме Справчикова, еще два бригадира. И, к вашему сведению, у каждого по уполномоченному. Только те занимаются массовой работой, а вы у Справчикова на побегушках.

Не стал я ему признаваться, что, собираясь на невод, я тоже нацеливался на массовую работу.

Все же, как председатель ни крутил, а за людьми он пошел. Ему удалось собрать несколько человек, явившихся в контору с несусветной руганью: в море им не хотелось. Бородатый парень в квадратном берете, скроенном из солдатской фуражки, был пьян. Я заявил, что пьяного не возьму. Председатель, усмехнувшись, подмигнул мне, как закадычному другу:

— Справчиков протрезвит.

III

Прикинув доставленное мною пополнение, бригадир отвел меня на корму кунгаса.

— Теперь, агитатор, говори, как зовут? А по отчеству? Ну, смотри, как удобнее: Виктор так Виктор.

Как раз у меня сын Витька. Председатель как?

Я умолчал о тяжбе, которую пришлось вести в Николаевке. Выходило так, что, встретившись, мы с председателем тут же ударили по рукам.

— Не верю я что-то, — сказал бригадир. — Из него вытряхивать — всем колхозом надо трясти. Но ты — молодец. Я ведь, как невод выставил, так в полбригады и работаю. Другие за это время, считай, план выполнили. Скоро за обязательства примутся. Ну, ничего, — Справчиков вызывающе посмотрел в сторону кунгасов, маячивших под боком у Камчатского мыса,

— Теперь не уйдут — уложу на обе лопатки.

Он подошел к жилой будке и, открыв дверцу, крикнул:

— Африкан!..

Из будки выглянуло молодое, сплошь забрызганное родимыми пятнышками лицо.

— Давай, Афря, нашему агитатору поужинать. Наливай, что у тебя повкуснее, селедку я сам выберу.

Справчиков поманил меня пальцем туда, где возле бухты новенького соломенно-желтого каната стояла накрытая брезентом бочка. Отвернув край брезента, он выловил из тузлука жирную селедину.

— Пробуй, сами солили. Такой больше нигде не подадут.

После ужина Справчиков позвал исабунщика*. Тот сидел в причаленной к борту кунгаса лодке и, когда поднялся к нам, я увидел парня в три бригадировых роста. Его плечи казались развернутыми наизготовку крыльями, на которые кто-то предусмотрительно набросил стеганный ватник: чтобы не улетел.

Кивнув на меня, Справчиков попросил:

— Давай-ка, Семен, пока волны нет, отвези на берег.

А мне сказал:

— Небось, думаешь, куда это он, на ночь глядя, выпроваживает?.. А никуда. Поезжай домой.

Уезжать я не имел права: уполномоченных посылали не меньше как на полмесяца.

— Чего ж ты будешь сидеть? — удивился бригадир. — Чем надо было, помог. Спасибо и тебе, и райкому.

Пришлось опять доказывать, что я отвечаю перед райкомом за судьбу бригадного плана.

— Да ничего с ней не стрясется, с этой судьбой. Ты, в случае чего, райкому скажи так: я, дескать, слово такое знаю, вроде наговорное. Съездил, пошептал и теперь Справчиков со своими обязательствами весь в этом рюкзачишке. На газеты, мол, обменял. Ну, посмеются в райкоме, а больше что?

Я, наконец, понял: бригадиру не хотелось, чтобы я путался у него под ногами. Пересиливать его настойчивость не было смысла. Семен помог мне спуститься в лодку.

Справчиков, будто угадав мои мысли, перегнулся через борт кунгаса и, протягивая руку, сказал:

— Давай-ка на всякий пожарный уговоримся: будет какая надобность, приди на берег. Чем-нибудь помахай — пришлем исабунку.

На берег я пришел недели через две. В том же рюкзаке, в котором прошлый раз я привозил на невод газеты, лежало упакованное в чехле знамя. Я получил его в райкоме и должен был вручить бригаде Справчикова.

Развернув полотнище, я помахал им, как было условлено. И сразу, будто оторванная волной, из-под кунгаса выметнулась Семенова исабунка.

IV

Точно уже не помню, посылал райком своих уполномоченных в следующем году или нет, во всяком случае обошлось без меня. О бригаде Справчикова я знал лишь то, что о ней говорилось в районных сводках. И вдруг в конце августа Иван Илларионович пожаловал ко мне на работу.

Случилось это в те дни, когда комбинат «подавился» неслыханно большими уловами. Рыбу с неводов не принимали. Кунгасы, доверху набитые крупным, на-поминавшим гладкие березовые чурки кижучем, выстаивали у комбинатских причалов по двое, а то и по трое суток. Рыба портилась. Чтобы не переводить ее почем зря, колхозникам было дано указание прекратить лов. Тогда и объявился Справчиков.

Он шел мимо столов, за которыми сидели по большей части знакомые ему люди, и ни на кого не обращал внимания. Он видел только меня и в меня целился той самой припекающей улыбкой, с которой началось наше знакомство.

Он подошел и, не убавляясь в улыбке, спросил:

— Ты тут чего — работаешь или бумажных чертиков лепишь? И то дело. А у меня каникулы. Я здесь, а мои ребята на берегу: в песочек поплевывают, да мушками волну дразнят.

Мы не виделись с ним почти год, и эта раскаленная добела веселость поразила меня больше, чем то, что Иван Илларионович даже не поздоровался. Мне казалось, если я не найдусь, что ответить, бригадир заплачет. И даже улыбку забудет убрать.

Но Справчиков плакать не собирался. Слеза-то, может, и была наготове, да, видно, не просто ей было вырваться из-под прищуренных век старого рыбака? По-прежнему не обращая внимания на моих соседей, он с издевкой допрашивал:

— Чего же ты не едешь меня агитировать?.. Давай,

Справчиков, пока рыба идет, выжимай сто планов. Выжмешь — знамя поднесу... А ты ответь-ка мне: какая награда будет тому, кто нашу рыбу гноит?..

Справчиков делал большие паузы, точно давал мне возможность ответить на каждый его вопрос отдельно!

Заполнить паузы было нечем. Он и сам это понял. Собравшись уходить, сказал почти грубо:

— Ну, раз не умеешь ответа держать, значит другой раз не навязывайся людям со своей агитацией.

Дня через три дела на промысле пошли своим чередом. Но от этого не стала меньше обида, оставленная Справчиковым взамен нашей недолгой дружбы.

V

А потом наступил на редкость буйный октябрь. Я хорошо помню тот день, когда в Камчатском заливе громыхнули первые накаты осеннего шторма. Тяжелый снегопад, налетевший со стороны океана, казался напитанным брызгами прибоя. В разгар ненастья у меня в доме появился гость. Можно было подумать, что мгновение назад он убегал от волны, а она все-таки его настигла. На нем все было мокрым: и стеганный ватник, и мелкая, словно бы с сынишкиной головы, кепчонка, и вылинявшая кирза сапог.

Раздеваясь, Иван Илларионович объяснил, каким образом попал ко мне:

— Ходил на комбинат, кунгасы на берег выволакивал. Ну, закончил, собрался назад в Николаевну. Смотрю — пурга. А тут как раз твои окна. Ты их, поди, нарочно на дорогу уставил. Чтобы гостей залавливать.

Наполовину это был абсолютно незнакомый мне Справчиков. В его голосе заметно пробивалась мольба, которую можно было понять так: уж ты не докапывайся, что к чему. Зашел, ну и зашел.

Но другой своей половины Справчиков не хотел уступать новому настроению. Этот неприкосновенный запас бригадирской души сдержанно, с гордецой говорил, мне: веришь, так верь, а нет — я и уйти могу.

Разумеется, я верил: все было так, как он говорил. Лишь в одном Справчиков покривил душой. В Усть-Камчатске к николаевской дороге обращена добрая половина окон. Которые мои, он не знал.

От еды гость отказался. Попросил чаю, но пил мало. Он словно бы грелся возле горячего стакана и жалел, что к нему можно прислониться только ладонями.

— Небось, знаешь, зачем пришел?..

Хлопоча возле бригадира, я беспомощно думал, как помешать разговору, с которым он перешагнул порог моего дома, а перед тем долго кружил по слякотному райцентру, выспрашивая мой адрес.

Справчиков опередил строго:

— За меня не выкручивайся. Прошлый раз я, конечно, обругал тебя ни за что. С наскоку. И вот с того ты из моей головы так и не выходишь. А я ведь тогда по другому адресу целился. Избегал весь райцентр — начальства никого не нашел. А высказаться должен был обязательно.

Справчиков глотнул остывшего чаю, попросил свежего.

— Ты себя на мое место поставь. Пока брали поштучную рыбу, ох, сколько указчиков находилось!.. Кого ни послушаешь, выходило, рыбаки чуть ли не сознательно план проваливают. А тут, когда рыба повалила, оказалось, что ее девать некуда. Приемную-то базу толком не подготовили. Ну, ладно: раньше не подготовили, сейчас меры принимайте. Куда там. У всех, вроде, и языки, и руки отсохли. Директор комбината до того дошел — прятаться начал. Прячься, думаю, я кого-нибудь повыше найду. И в райком. А там самые глазные, говорят, в отъезде. Одна секретарша. Ну, что делать? Слова-то во мне горят. Тогда я и вспомнил про прошлогоднего агитатора.

— Видишь, как, — закончил он примирительно, оказался ты самым главным человеком в районе

И уже попросил:

— Ты не злопамятствуй. С таким же успехом я мог и на своего Витьку накричать. Тоже кому-то агитатор растет.

Справчиков ушел, пообещав как-нибудь зайти еще. И он приходил. Но ему сказали, что уже с полгода как я уехал из Усть-Камчатска.

VI

Я снова был в Усть-Камчатске в шестьдесят втором году. Справчиков по-прежнему бригадирствовал на неводе. Его кунгасы стояли на старом, давным-давно облюбованном месте.

Мне он обрадовался, но встретил негромко, будто заранее знал, что я от него никуда не денусь. Бригад же только перед тем закончила переборку ловушки, и Справчиков был в клеенчатом фартуке, который жестко топорщился, делая щуплую фигурку бригадира непривычно широкой и нахохлившейся.

Легонько потрогав мою руку изношенными мозолями, он спросил:

— В гости или опять агитировать?..

Посмеялись, припомнив, как Иван Илларионович гонял меня в Николаевну за пополнением.

— Теперь насчет людей получше, — сказал Справчиков. — Колхоз укрупнили, силенок прибавилось. 5 нас и председатель другой. Для меня эта новость была не второстепенной. Мне снова привиделись острые, словно оттянутые, щеки прежнего председателя. Он поносил бригадира, щеки дергались, будто были приклеены и могли в любую минуту отвалиться. Да и все чувства этого человека, измотанного непривычной для него колхозной канителью, держались, можно сказать, на клею.

— Новичок лучше того? — спросил я у Справчикова.

— Ясно, что лучше. И организует, и потребует. Только иной раз тоже грубый. Люди робеют.

— Неужели и вам приходится робеть? — я представил себе бригадира, у которого не нашлось чем ответить грозному председателю.

— Бывает, когда смолчу. Да из меня молчун, знаешь ведь: как из топора кухтыль*.

Я напомнил Справчикову, как несколько лет назад собирался он уйти с невода, упирая на то, что его «годов хватит на полторы пенсии».

— Об этом я и теперь подумываю. Как устану, так начинаю собираться. И сразу всякие болезни мерещатся — то одна, то другая. А разобраться, так болезни во мне и спрятаться некуда. Я ведь рубашку прямо на кости надеваю.

Была это, вроде, и шутка и, в то же время, мне одному доверенная жалоба.

Мы больше не встречались. Но я знаю, всякое лето в Камчатском заливе стоит невод Справчикова, Все собираюсь заглянуть к нему в гости, да что поделаешь: не часто приходится журналисту ездить одной и той же дорогой. Может, кто-нибудь из вас побывает там раньше меня? Так я очень прошу: зайдите к Ивану Илларионовичу Справчикову и передайте ему от меня привет.

*Поплавок невода.

Кудлин В. Плутон снимает шляпу. – Петропавловск-Камчатский : Дальневост. книж. изд-во, Камч. отд-ние, 1973. – С. 56-65.