В. Коянто

Ложка с узорами

Сыну Андрею

Передо мной большая костяная ложка с ярким узором, почерневшая от времени. Я бережно беру ее в руки. Боюсь, что от неосторожного прикосновения к ней исчезнут узоры и мне никогда снова не услышать прекрасную и печальную историю о горном баране.

Я держу ложку в последний раз — скоро ее заберут в музей. Стараюсь запечатлеть в памяти каждый ее изгиб, каждую черточку.

Волнистая черточка — это река Руссаковка. Она будто серебрится, бежит куда-то, торопится. А вот черточка — это неприступные, гордые скалы, они сверкают белоснежными шапками под лучами восходящего солнца. Я никогда не бывал у этих скал, не плавал по быстрой Руссаковке, но когда-то давным-давно слышал песню пастуха о горном баране.

Ложка с дивными, будто живыми узорами – подарок этого пастуха.

В горах, в верховьях реки, выпал первый снег. И пахнувший свежестью снежных гор ветерок навестил рыбалку, пробежал мелкой рябью по тоне, где стояли сети Михаила Попова, закружил сухими листьями тополя, ольхи, тальника и полетел дальше, к морю, предупреждая все живое о наступлении зимы.

Со свежим ветром словно заново родился старый охотник Михаил Попов.

Ох, как давно он не вытаскивал из кожаного чехла свой винчестер, не спускал с цепи своего верного друга Келли, пса-медвежатника.

— Мамушка, горы зовут, ветер снегом пахнет! Баранов пора гонять, однако! —слышала каждый день от него Варвара. Жена Михаила, чукчанка из рода Эрмитегиных, красивая, высокая женщина с толстыми косами и татуировкой на лице подарившая ему двух сыновей и трех дочерей, исходила с ним по тундре много дорог.

Что из того, что на лице стало больше тропинок, чем на земле мужа, и так сильно запепелились косы, когда-то черные, как вороново крыло.

Крепкая сила связывала этих людей, невидимая, верная. Варваре всегда казалось, что эта сила принадлежит только ей и никому другому. Много зим, много лет, много меток стало на хорее Михаила с тех пор, как он привез ее на корякскую землю. Вот и Степан, их старший сын, копия Михаил, стал известным оленеводом, дочь Аника — рыбачка. Трое в школе. А она, Варвара, все следом за мужем: по рыбалкам да кочевьям, охотничьим тропам. И если сказал Михаил: «Запахло снегом» — собирай его в путь-дорогу. Все равно не удержишь.

Он уйдет в горы, а Варвара будет ждать его много дней, слагать ему песни и желать удачной охоты. Она будет шить ему праздничную новую кухлянку. А после охоты вместе с Михаилом спляшет вокруг добычи красивый танец.

Тяжелый груз у Михаила. Да еще за плечами винчестер и чаут. Скулит от удовольствия Келли. Он-то давно почуял, что задумал хозяин. И ему не терпится уйти в тундру, в горы, побродить с хозяином по его охотничьим тропам. О, Келли, старый пес! Ты знаешь и другое. Вот сейчас хозяйка взберется по долбленой деревянной лестнице на балаган, принесет в юрту крупную оленью лопатку, очистит ее от мяса, непременно угостит тебя. Ты ждешь этого кусочка мяса, но ты и знаешь, для чего хозяйка принесла лопатку и кладет на нее горячие угли. Ты видишь и слышишь, как она наклонилась над углями .и что-то причитает, а твой хозяин таинственно ждет, что же скажет его мамушка. Дует мамушка на угли. Так бывает каждый раз, когда Михаил уходит в горы, в тундру, когда он берет тебя, верный пес Келли. Ты свидетель.

Разгораются угли на лопатке. Вдруг трещина. Твой хозяин наклонился над мамушкой. А она подняла раскрасневшееся лицо, заулыбалась. Перед ним была та, прежняя Варвара, которую он привез в свое стойбище давно-давно.

— Трещина вдоль лопатки! Счастливая охота у тебя будет, аппа! — Варвара бросила лопатку вместе с углями в костер .и вышла вслед за мужем.

Потом они долго шли по тропинке: Михаил впереди, а она следом. Шли в глубоком раздумье. Так надо. Так делали предки. Посидели.

Разве всегда встречаются в жизни трещины вдоль лопатки, приносящие счастье и удачи?! Нет! Бывают и были поперечные. Только о них сейчас вспоминать не хочется.

Долго стоит Варвара на дороге и смотрит вслед Михаилу, тайком вытирая слезы.

Суровая любовь северянки не терпит открытых слез.

Осенние утренние дни посвежели: земля разрумянилась кустами ягод рябины, оделась в золотисто-зеленое платье из листьев, разукрасилась ледяным ожерельем ручейков, озер и берегов рек.

Необыкновенную легкость чувствовал Михаил в это утро. Эта легкость и радость охотника вырывалась песней, и Келли понимал, что хозяин поет об охоте, о своей жизни, о нем:

С речки на речку долго ходил, С горы на гору много ходил. Много видел и слышал, Много дум думал... В речке рыбу промышлял, В горах зверя добывал. Были удачи, Келли, Было и горе, Келли. Удачи еще впереди! Скорее к вершинам идем, Где сочные травы, Где яркое солнце, Прохладные ветры. Удача нас ждет — Мой глаз еще меткий! О-э-э! О-э-э!

Старый охотник хорошо знал, что кыттэпу, дикие бараны, предпочитают пастись на высокогорных пастбищах — долинах. И в эту пору мясо их вкусное и жирное. Правда, можно было обойтись и без барана: в юрте, на летовье, много оленины, которую не так давно принес Степан. В достатке юколы наготовил сам Михаил, насолил пупков, насушил икры. Но так уж повелось у старого охотника: каждый год уходить в хребты, погонять барашков, угостить родных и знакомых в селе вкусным мясом, сделать из бараньего рога красивую вещь. Это стало для него как бы обязанностью, без которой он не мог обходиться. Больше одного барана он не промышлял. Зато охота в горах всегда была увлекательна. Она требовала большой силы и выносливости.

Преследуемые бараны всегда уходят на крутые склоны, недоступные для хищников и охотника. И нужно хорошо знать не только повадки животного, но и коварные, крутые склоны камчатских хребтов. С каждым годом Михаилу становилось труднее лазать по склонам и выслеживать баранов.

Теперь он на пенсии, но не сидится ему без дела. С речки на речку ходит, с горы на гору ходит, и рядом всегда хорошая собачка Келли. «Зачем торопиться? — подумал Михаил, останавливаясь на ночлег. — Завтра еще солнце не поднимется выше гор, все равно дойдем до баранов».

Он срубил длинную палку, достал из переметки марик — большой крючок для ловли рыбы и отправился к небольшой речушке, где должно быть много кижуча.

То тут, то там к речушке были проторены медвежьи тропы, валялись скелеты рыб, пахло илом и гнилой рыбой.

Колли тоже приготовился к ловле. Он отбежал чуть выше по реке, бесшумно залез по самое брюхо в воду и с любопытством стал наблюдать, как проплывают мимо него серебристо-красные рыбы. Он весело совал свою морду в воду, потом долго отряхивался, брызгая во все стороны, и снова нырял. Так продолжалось недолго. Радостный возглас хо-зяина: «Есть!» — затрепетала рыба на длинной палке. Келли стремглав бросился к хозяину, зная, что теперь будет пир и лакомые кусочки достанутся и ему.

Заморозки крепли с каждым днем. На мох и зеленую траву все чаще ложился седой иней. По-осеннему свежим и прохладным выдался и второй день.

Вот и Баранья сопка. Кое-где на каменистой земле, внизу склона, виднелись следы баранов. По следам нетрудно старому охотнику определить, что небольшое стадо баранов ушло по склону к скалам. Михаил биноклем пошарил по сопкам. Обычно в эту пору дня после сытной пастьбы и водопоя животные отдыхают где-нибудь на ровной площадке. Но сейчас их нигде не видно. Михаил стал взбираться вверх, на сопку Баранью. Он часто останавливался, подносил к глазам бинокль. Пусто.

Но Келли считал иначе. Помесь волка и камчатской ездовой третьего поколения, он был верным и надежным помощником. Щенком его брал на охоту Михаил. Теперь же Келли старый, испытанный пес, на его счету несколько десятков медведей, которых он помог добыть. А один раз он даже спас хозяину жизнь. Михаил даже не успел перезарядить винчестер, медведь выбил его из рук и обхватил охотника передними лапами, обдав горячим дыханием.

Келли бросился на медведя сзади и крепкими клыками стал рвать его «штаны». Косолапый повалился на спину, увлекая за собой Михаила. Келли успел отскочить и вцепиться в короткое медвежье ухо.

Зверь взревел и ослабил объятия. Воспользовавшись этим, Михаил выхватил из ножен нож и изо всей силы всадил его в огромную пасть медведя, повернув рукой несколько раз. Медведь, захлебываясь и задыхаясь, все еще старался прокусить руку: одной лапой он крепко сжал охотника, а другой отбивался от собаки. Но Келли не отступал...

Наконец силы зверя иссякли, и он упал замертво. Михаил присел рядом, сбросил кухлянку, разорвал рукав рубашки на израненной руке. Кровь струйкой стекала на землю. Михаил перевязал руку, а Келли, став передними лапами на тушу медведя, сердито рычал. Он не доверял даже мертвому зверю.

Келли — настоящий пес-медвежатник. Но иногда хозяин брал его на соболя или на барана. Келли всегда был умным помощником. Не зря насторожился он теперь.

В бинокль Михаил увидел небольшое стадо. Оно шло по склону вверх, не останавливаясь. Он приглядывался к движению стада и недоумевал: «Почему стадо идет, не отдыхает? Кто спугнул его?»

Он хорошо знал, что даже после выстрела бараны могут отбежать метров на сто-двести, но всегда останавливаются и затем уходят, не особенно спеша.

Почему же теперь они шли? Шли быстро и не останавливались. Может, волки их гонят? Нет, следов волков он не заметил нигде.

И вдруг за скалой, на небольшой седловине, он увидел круторогого. Тот стоял, как изваяние, не шелохнувшись. Стоял и смотрел в сторону уходящего стада.

Михаил поднес бинокль к глазам: мускулы всего тела круторогого дрожали тихой дрожью, словно по нему прошли застыла упругая волна судорог. Охотник понял: круторо-гий был побежден в поединке с другим, более сильным бараном и теперь стоял и печально провожал отнятое у него стадо... Стоял под скалой, с которой сбросил его соперник.

Непонятная радость охватила охотника. Может, от того, что круторогий никуда от него не уйдет, или же, наоборот, радовался, что молодой увел стадо. Михаил спокойно спрятал бинокль, прислонил к небольшому кусту винчестер и, погладив Келли, стал разбирать переметку с провизией.

— Отдохнем, Келли? Видишь, стоит, от нас никуда не уйдет! Видишь, — он показал на крутые склоны, — тот победил, но сразу убежал, стадо увел. Значит, он молодой и совсем несмышленый, слабый. Другой, сильный, сбросит со скалы, потом три дня ждет. Если вернется побежденный, снова драться будут. Тот сразу убежал. Этот сильный, драться хочет! Мы чай варить будем, кушать будем. Долго гонять будем — кушать хорошо надо.

Он бросил Келли полпластинки юколы и кусочек лахтачьего жиру, соорудил небольшой таган и повесил на него чайник, наполненный снегом. Закусывая, он не переставал рассказывать о повадках баранов.

Келли грыз сухую рыбу и слушал: он понимал Михаила.

— Ты вот бегаешь, много лаешь, а совсем не знаешь, как бараны дерутся. Не-ет! Совсем не знаешь! Вот посмотри на него: крутые рога, шея — крепкая, ноги крепкие. — Михаил присел несколько раз. — Ой, крепкий! Вот бы мне, старику, такие! Я, правда, сам не видел, а вот рассказывали, как на крутой горе стоял баран и бросал камни своими рогами, а внизу их ловил на свои рога его соперник. Верхний бросал до тех пор, пока нижний не уставал. Потом нижний шел на скалу, а верхний занимал его место. Так они тренировались перед боем за стадо...

Келли залаял: он хотел еще рыбы.

— Тише! — цыкнул на него Михаил. — Что, совсем не веришь? Я тоже не очень верю, но легенда такая у нашего народа есть. Ты не лай, а слушай! — Он дал собаке еще юколы, а сам продолжал; — А как дерутся бараны, я сам видел. Они на ровной площадке, перед крутым склоном или обрывом, выбирают место для боя. Долго дерутся, никого не замечая. Интересно смотреть. Потом сильный бросает слабого с обрыва, а сам ждет. Может три дня ждать и больше. Если побежденный возвращается, то бой продолжается снова. Совсем немножко мы не застали бой у этой скалы. Увел молодой баран стадо. Будем охотиться на этого.

Второй день преследовал Михаил круторогого.

— Старый баран, — Михаил наклонился над следом, потрогал рукой траву, — видишь, Келли, кушает только правой стороной, там немного есть зубов, левых совсем нету — делая трава, чуть-чуть порвал... Хитрый баран.

Охотник вспомнил первый день. Ловко подкрался тогда он к барану и приготовился было уже стрелять, как неожиданно сильно свело правую ногу, и он, сам того не замечая, ойкнул.

— У, какой плохой охотник, — поругал сам себя Михаил. Этого было достаточно, чтобы его услыхал круторогий.

Прыжок — и все тело барана в движении. Только с полетом можно было сравнить его прыжок: круторогий бежал, почти не касаясь земли!

— Вперед, Келли!

Келли, прижав уши, помчался наперерез круторогому.

— Не уйдешь! — ликовал Михаил. — Келли мастер, ой, мастер охотиться!

Но круторогий не собирался уходить, он обошел высокую скалу и появился с другой стороны Бараньей сопки.

Ветер шел на него, и он не только хорошо видел, но и чуял погоню.

Боль в ногах Михаила прошла, и он позвал Келли...

Теперь круторогий уходил раненный, но и у преследователей тоже почти иссякли силы...

Нет! Не хотел старый охотник возвращаться без добычи, н не хотел умирать старый баран.

В кровь изодраны лапы Келли, поизносились торбаса Михаила, дрожали от усталости ноги.. — Совсем старик! Совсем никудышный охотник. — И часто, когда они отдыхали, Михаил вспоминал, как молодым ходил с копьем на медведя, тогда не было у него ружья. Никто в Карагинской тундре не мог так ловко владеть копьем, как он, Михаил Попов, никто не промышлял соболя больше, чем он. От Валхатины до Уки простирались его охотничьи тропы.

— Нет! Надо все равно добыть барана! — И они вновь гнались за круторогим.

Вот он! Красивый! С гордо поднятой головой на обрыве высокой скалы. И снова напряжены его мускулы. Он, как вылитый, не шелохнется. Голову повернул в сторону охотника, словно бросает ему вызов.

Это последний бой круторогого барана, бой с более опасным соперником, чем тот, который увел стадо. Одиннадцать колец на его рогах, одиннадцать славных лет. Он здесь родился. Эти гордые, малодоступные скалы сделали его сильным и выносливым. Сколько раз он сбрасывал с них своих соперников и снова принимал бой. Он был настоящим борцом! Миого раз он уводил стадо от волчьих клыков. Он и теперь непобедим, хотя остался без стада. Тот, молодой, трусливо увел стадо. Он, старик, мог бы еще принять бой, и бился бы насмерть.

Близко подкрался Михаил. Высокое солнце ярко освещало скалу, на которой стоял круторогий. Скала и баран были неотделимы.

Через глубокое ущелье — другая скала с удобными выступами. Солнце играло на рогах круторогого, он весь золотился.

«Пора стрелять, — умоляюще смотрел на хозяина Келли, — ведь убежит!»

Михаил не торопился, он любовался животным. Первый раз в жизни он отложил в сторону винчестер.

— Не зря так сильно хочет жить круторогий?! Красивый! — Михаил достал бинокль, чтобы лучше разглядеть барана. Нет, он не будет убивать его, пусть живет и доживает свой век на этой памятной сопке. В него нельзя стрелять — он любит жизнь! Он достойно дрался за нее.

— Пусть не будет выстрела на моей последней охоте! — Михаил поднес бинокль к глазам. Что это?

Снова прыжок! Баран в полете! Не долетев до уступов второй скалы, ударившись рогами о нее, круторогий перевернулся несколько раз в воздухе, повис на мгновенье и, влекомый камнями, исчез в ущелье...

— Почему он прыгнул?! Я же не хотел стрелять! Может, он бинокль принял за винчестер или на другую скалу перебраться хотел? — виновато спрашивал Михаил у собаки. Келли шел впереди, скулил и все время натягивал поводок... Хозяин едва поспевал за ним.

Круторогий лежал на куче камней с перебитыми ногами. Он еще пытался поднять голову, словно хотел внимательно разглядеть своего соперника, но тяжелые рога клонили голову к земле.

Михаил подошел поближе, велел Келли замолчать, присел возле барана.

Из больших глаз круторогого, в которых отражалось голубое небо, струились слезы. Михаил взял нож...

— Нельзя больше мучить гордого Кыттэпа! — сказал он собаке. Потом он подставил к ране в сердце кружку. Струя горячей крови быстро наполнила ее. Михаил разбрызгал ее вокруг барана, так делают, когда хоронят или сжигают. Отрубил на память рога, завалил тушу барана большими камнями, чтобы прожорливые птицы-вороны не надругались над ним.

Из рогов он сделает ложку.

Уставший, вернулся Михаил на рыбачий стан. Он бросил тяжелый груз к ногам Варвары, повесил бинокль и винчестер:

— Все, старуха, больше нету!

Но Варвару не интересовала его добыча. Она радовалась его возвращению. Молча снимала она с мужа рваные торбаса, меховые штаны, ставила возле него деревянный поднос с рыбой, подносила ягоду шикшу, потом долго подливала в кружку крепкий душистый чай. А вечером они вместе плясали старинный танец «Норгали» в честь последней охоты Михаила. Они знали, что завтра уйдут в село, будут жить в просторном новом доме, слушать радио, нянчить внуков и правнуков и в тундре никогда больше не раздастся выстрела Михаила Попова.

Возвращаясь из командировки, я заехал в гости к Михаилу и тетушке Варваре. Михаил угощал меня хрящами и костным мозгом из ног оленя. Он ловко колол лытки на костяной подставке и не уставал рассказывать о баранах и их повадках, характере и образе жизни.

Таков обычай моих земляков. А когда мы прощались, он попросил Варвару достать баранью ложку и подарил мне ее на память о гордом баране.

Прошло много времени. И я решил подарить ложку музею в Ленинграде. Музей этот так и называется — Этнографический.

Пусть люди знают о добром охотнике Михаиле Попове.

Коянто В. В. Рог вожака. – Петропавловск-Камчатский : Дальневост. кн. изд-во, 1982. – С. 22-32.