Р. Коренев

АППАКЫЧ

— Плохой человек Шнурок. Совсем плохой. Зачем мои капканы проверил, соболя взял? Зачем его лыжня по моей бежит?

Аппакыч все видит: и следы на снегу, и вершины берез.

Цо-до... Ветки поют, шибко гнутся. Пурга будет. Собачка в снегу катается, шкурку моет, глаза моет — большая пурга будет.

В пургу Шнурок ходит. Следы прячет. Лиса — одинаково. В одну норку вошел, в другую вышел. Где найдешь?

Аппакыч идет параллельно заячьей тропе, приглядывается к следам. Останавливается.

— Заяц место топтал... Туда дернул, сюда дернул — петле помирал. Шнурок зайца взял.

Аппакыч вздохнул, покачал головой.

Заскрипела седая береза, по кухлянке рикошетом прошелся ветер. Колючие снежинки мошкарой закружили в воздухе. Началась пурга.

Аппакыч не боится пурги. Он житель Камчатки — коряк. Шестьдесят лет прожил на берегу самой светлой реки. Много тропок пролегло по обветренному лицу Аппакыча. Много. Русские охотники уважают старого коряка. Хорошо зовут: Аппакыч. Коротко зовут. А полное имя Аппакыча— Яетлы Аппакович Мейнувье, что означает «большое дыхание».

У Аппакыча все большое; и охота, и душа, и семья большая. Пять дочек в школу ходят, одеть надо. Одна в Петропавловске техникум кончает, продавцом будет. Сына нет. Кто соболя тропить будет? Жена была, давно померла.

— Ай, ай…

Аппакыч смахнул с редкой бороденки наледь, лыжи, подогнул под себя ноги, обутые в расписные торбаса, сел прямо в снег, отвязал от пояса кожаный мешочек с табаком и трубкой. Задымил.

Сокжой потянул носом воздух, навострил уши, глухо залаял.

— Зачем зря лаешь? Зверя нет, человека нет. Ложись, отдыхать будем,— проворчал Аппакыч. Сокжой — хорошая кличка. Так дикого оленя, вожака зовут.

Пес постоял, настороженно прислушиваясь, потом потер лапой морду, вырыл ямку глубже, потоптался, лег, свернувшись клубком. И закружился снежок над его густой серебристой шерстью.

Аппакыч, посасывая трубку, думал: «Умная собачка Сокжой, сильная собачка. Молодой был, как олень бегал, а сейчас спать любит».

Аппакыч глубоко затянулся дымком, закашлял.

«Я тоже старый стал — совсем плохо. Раньше далеко ходил, великую речку до океана видел. Нарта была, большая охота была. Много пушнины привозил. Шкурки сдавал, деньги получал. Водку пил. Хорошо... Потом чумка пришла, собачки помирать стали. Один Сокжой остался. Не любит чужих Сокжой. Шнурка не любит».

Аппакыч стряхнул снег с кожаного мешочка, второй ' раз зажег трубку. Тонкий дымок потянулся вверх, змейкой прополз по капюшону кухлянки и, сорванный ветром, растворился в пурге.

«Немножко посижу,— думал Аппакыч, — Сокжою тоже отдохнуть надо. Спит собачка. Лапой дергает. Сон видит. Шнурка видит».

Старый коряк думал о Добробабе, не подозревая, как близко был этот человек от места, где он второй раз зажег трубку.

Добробаба, проверив капканы и петли, поставленные Аппакычем, возвращался в село. Он спешил, но вдруг услышал лай.

«Кто бродит с собакой?» — в страхе подумал Добробаба: в его рюкзаке лежала чужая добыча.

Добробаба остановился, поправил лямки рюкзака, прислушался. Меж стволов посвистывал ветер, поскрипывали вершинки берез да кричала одинокая кедровка.

«Почудилось», — решил Добробаба и двинулся по еще заметному следу.

Согбенную фигуру Аппакыча он увидел на опушке.

Старый коряк сидел сгорбившись, полузасыпанный снегом.

«Черт возьми,— выругался Добробаба.— Следопыт проклятый. Еще, чего доброго, спустит на меня своего пса или захочет рюкзак проверить...»

Добробаба попятился, прильнул к березке, стал трусливо озираться, держа ружье наготове: «Где же это его Сокжой?»

«Плохой человек Шнурок, — продолжал размышлять Аппакыч.— Шкурки у Рыкова взял, балык утащил, Сокжой нашел шкурки, Аппакыча привел. Рыкова тоже привел, участковый сам пришел. Шибко испугался Шнурок. Белый стал — одинаково заяц. Глаза прятал.

Рыков свои шкурки знает, участковый не знает. Рыбу тоже Рыков знает, участковый опять не знает. Плохой охотник участковый. Все смотрел, ничего не видел, много говорил, умно говорил, а рыбу и шкурки Шнурку оставил. Много законов знает, а человека не знает. Ай-ай.

Шнурок в госпромхозе работает, когда на охоту ходит. Четыре зимы на Камчатке живет. С Большой земли приехал. Добробабой звали. Участковый тоже Добробабой зовет а русские охотники шутят: «Добра баба, да плохой мужик». Правильно шутят. Потом Шнурком прозвали — опять правильно, цо-цо. На крысу покож. Сокжою отраву давал. Сокжой из чужих рук не берет, а кошка сдохла и ладно. Эх-хе. Хорошие русские, однако и в семье не без урода».

Аппакыч поднялся. Много отдыхал. Много думал. Идти пора.

Пес выбрался из ямки, стряхнул снег с густой шкуры и вдруг взвизгнул, завертелся и упал в свою ямку. Резкий звук выстрела перекатился от эха к эху и смолк, заглушенный метелью.

Старый охотник всматривался в снежную пелену... — Ай-ай, ничего не вижу. Однако Шнурок стрелял, Большое ружье. Много пороху сыпал. Сильный звук был. Сильный.

Ветер дохнул свободней, согнул березы, вздыбил и все смешалось, стало мертвецки белым.

Аппакыч брел согнувшись, изнемогая от усталости. Он волок за собой старую кухлянку, на которой лежал друг Сокжой, а сзади, боясь отстать и заблудиться в пурге, крадучись, шел Добробаба.

Прошла зима. Горячее солнце радужными бликам замерцало в кристалликах еще не стаявшего снега, ожили проталины. Зашумела весна крыльями перелетных птиц, призывными песнями.

И снова Аппакыч медленно бредет по охотничьей тропе. Выздоровевший Сокжой бежит впереди. Хорошо на душе Аппакыча. Думать долго можно, и Аппакыч думает: «Вода снег прячет, уток зовет, гусей зовет. Большая охота будет. Кулик свистит, домой путь держит, гнездо делать будет. Поет тундра. И Аппакыч поет.

Трудно весной. Олень в горы ушел. Медведь шибко злой ходит, шкура мятая, всю зиму лежал, совсем отощал. Утка худая. В чужих краях была. А дочкам мяса надо. Растут дочки. Все учатся. Грамотными будут.

Аппакыч хорошо стреляет. Мяса много принесет.

Рыкову даст. Хороший человек Рыков. Помогать надо. Иччеву тоже надо. Андрей Ильич придет, Аппакыч даст утку. Андрей Ильич совсем не охотник. Детей учит. Большой человек».

Аппакыч мягко ступает на желтые коврики проталин.

Сокжой замирает в напряженной стойке, дает голос.

— Зачем лает? Зверя нет, человека нет. Трясина.

Аппакыч перешагивает низкую поросль жимолости и шиповника, проходит талый островок и видит Добробабу. «Ай, ай! Зачем залез в болото. Выбраться не может. Глаза есть, а тропу не видит».

— Иди, Сокжой! — посылает Аппакыч собаку. Оставшись на сухом месте, кричит: — Эй-эй! Сапоги бросай! Сапог оставишь — ногу вытащишь. Ногу вытащишь — сам вылезешь! Три шага идти, крепкая земля будет. Костер разожгу, греться будем! Э-эх!

Но Добробаба не слушает. Он выдергивает рукав из пасти Сокжоя и вопит:

— Убери пса-а! У-утопит! Пошел вон, проклятый! Пшел!!

— Плохо говоришь, Шнурок. А-й плохо! Собака на берег вытащит. Аппакыч помогать будет.

— Да убери ты пса, идиот! Руку подай. Ру-у-ку-у!..

Аппакыч только головой покачивает.

— Жадный Шнурок... Сапоги жалеет. Сокжоя прогнал, совсем плохо.

А Добробаба кричит, надрывается:

— Помоги! Утону-у-у!!!

— Зачем утонешь? Мелко там,— ворчит Аппакыч.

Но раздевается. Кухлянку снять надо — сухая будет, торбаса тоже — тепло в торбасах держится.

Раздевшись, входит в воду и сразу погружается по пояс.

— У-ух! — выдохнул шумно.— Иду!.. У-ух! Шибко холодно.

Осторожно, шаг за шагом коряк приближался к Добробабе. На расстоянии вытянутой руки от него почувствовал, как ноги засасывает трясина.

— Стой там! — кричит Добробаба.— Стой, а я обопрусь.

Добробаба, подавшись вперед, крепко цепляется за плечи Аппакыча. Он чувствует, как ил отпускает его.

— Стой, дед! Держись! — торопливо бормочет Добробаба.— Я выбираюсь.— И, обойдя Аппакыча, ступает на твердый грунт.

Он видит, что коряк не может выдернуть ноги и подбородок деда уже касается воды. Но помогать некогда. Добробаба замерз, посинел, ему надо на берег.

— Выбирайся, дед! Выбирайся! Собаку зови! Со- баку-у!

Добробаба непослушными, окоченевшими пальцами снимает с себя одежду, зубы выбивают барабанную дробь. Вот и сброшено белье. Добробаба направляется к одежде Аппакыча, но грозное рычание Сокжоя останавливает его.

— Ры-р-р...— Губы пса высоко вздернуты. Пасть приоткрыта. Желтые большие клыки так и лезут из красных десен.

— Нельзя! — кричит Добробаба и останавливается, скованный страхом.

Только пес уже не рычит и не смотрит на него. Он слышит захлебывающийся голос Аппакыча;

— Сокжой, подь! Сюда! Сюда!

«Хорошо, что старик одного со мной роста, — думает Добробаба,— а то бы околевать мне в мокрой одежде. А-а, хорошо. Теплая кухлянка».

К Добробаба чувствует, как живительное тепло разливается по телу, возвращая ему жизнь и гибкость. В пальцы вернулась сила, окреп голос, пропала холодная дрожь.

Добробаба сжимает и разжимает кулак, берет ружье, переламывает, дует в стволы.

Аппакыч усиленно работает руками, но голова его часто окунается в воду. Силы покидают старого коряка.

Сокжой подплыл вовремя.

С доброй хорошей улыбкой вышел охотник на сушу.

— Тьфу, тьфу,.. — отплевывается он,— много воды выпил, тонул немножко. Совсем замерз — сосулька одинаково. Греться надо. Большой костер надо.

— Какой тебе костер? — ответил Добробаба, собирая в рюкзак выжатую одежду.— На вот мою телогрейку, надевай, пока не обледенела. Да бежим скорее. Дома греться будешь, дома! Давай, давай! Тут бежать-то всего два километра. Ружье твое я понесу, а ты вот рюкзак с бельишком.

Добробаба накинул мокрую телогрейку на голые костистые плечи Аппакыча.

— Бежим, дед, бежим! Ну живо, живо!

...Солнце за горы пряталось — небо краской красило. Утки быстро летели кормиться на ночь. Воздух весенний ломким ледком позванивал.

Аппакыч мелкими шажками бежал по тундре. На кочках лежал снег, а под ногами хлюпала ледяная вода.

Коренев Р. Собака – зверь домашний : Повесть и рассказы. – Петропавловск-Камчатский : Дальневост. книж. изд-во, Камч. отд-ние, 1981. – С. 89-94.