В. Евдокимов

ГНЕЗДО ДЛЯ ГОГОЛЕЙ

Я вприпрыжку мчался по петляющей тропинке. На душе было светло и радостно. Учебный год кончился, впереди — лето. А что может быть лучше мальчишеской свободы…

Меня несло, словно ветром. Я спешил к матери и сестренкам, которые корчевали в тальниках огород, чтобы сказать им, что последний экзамен сдан и я переведен в седьмой класс. А потом вместе с ними делать нелегкую крестьянскую работу. Она не была мне в тягость, я давно привык к ней. А сейчас, после экзаменов, хотелось поработать в лесу.

Впервые я попал в лес еще ребенком. Вцепился сзади за нарту и незамеченным прикатил на лесную делянку. Каюру ничего не оставалось, как укрыть меня полушубком. Пока он рубил дрова, я по-сурочьи выглядывал из-под овчины. Все, что успел увидеть, удивляло меня.

Стоят могучие деревья, кланяются друг другу, словно ведуг неторопливый разговор. Иное дерево на что-то обидится, заскрипит, заворчит. Потом остынет, видно, и утихнет. А на белом снегу, под деревьями, следов разных столько, что не снег это вроде, а настоящие кружева. И кто только так напетлял? Сколько дней и ночей бегал? Так спросить хотелось каюра, но я боялся.

Лес с тех пор мне запомнился и во сне снился. И я стал тайно от мальчишек и родителей убегать сюда. Спрячусь в укромном месте и сижу часами.

Устроился как-то вблизи вороньего гнезда. А тут как раз вороненок вывалился. В траве барахтается, кричит. Сначала одна ворона прилетела, попорхала над ним, покаркала и отправилась созывать подруг. Потом сразу несколько птиц появилось. Раскричались, а сделать ничего не могут. На их крик слетелись, наверное, все вороны, которые в этом лесу жили. Галдели на разных голосах. Не знаю, чем бы все кончилось, наверное, голый вороненок замерз бы на земле или нашла бы его вечером лисица. Я вылез из своего укрытия, подобрал его и водворил на место. Вороны расселись на деревьях, посудачили немного и потихоньку разлетелись. Когда впереди замелькал между деревьями просвет, я услышал голоса сестренок, а затем и увидел их самих у горящего возле старого дерева костра. Дым тонкой струйкой клубился над вершиной, видимо, внутри было дупло. Над деревом кругами носились две утки. Это были гоголи. Я их сразу узнал по знакомому посвисту крыльев. Они опускались так низко, что, казалось, вот-вот бросятся в клубы дыма. Не оставалось никакого сомнения в том, что у них там гнездо. Надеясь помочь, я закричал и бросился к костру.

Поняв, что меня так рассердило, сестренки разбежались, а мать ходила вокруг, беспомощно махала руками и приговаривала:

— Так это же я им посоветовала поджечь старое дерево на удобрение. Ведь всегда так делаем. Впервой, что ли? А оно вон как вышло.

Я быстро разбросал хворост, огонь поутих, но дерево уже занялось внутри, и потушить его было невозможно. Взяв палку, я стал копаться в золе. Вскоре оттуда одно за другим выкатилось семь яиц. Два совершенно обуглились, а остальные, прихваченные огнем лишь местами, были похожи на печеную картошку.

Птицы в изнеможении метались над нами. Они ходили кругами, пикировали, взмывали вверх, тела их трепетали, словно птиц сотрясали рыдания.

Моего радостного настроения будто и не бывало. Как переживут гоголи это безутешное горе? Останутся здесь или улетят куда-нибудь? Будут строить другое гнездо?

Я думал о том, как тоскливо им будет улетать одним. Ведь они собирались провести лето в заботах, вырастить утят, научить их летать, а потом показать дорогу в теплые края. Облюбовали уютную дуплянку. Да вот пришли люди и сожгли ее. Случайно, не по злому умыслу. Разве можно догадаться, что именно здесь гнездо? Птиц не было. Как узнаешь? Значит, надо сделать так, чтобы все знали, построить гнездо, которое заметит каждый.

В тот же день нашел несколько досок, выбрал выцветшие, серые, неприметные. Мне хотелось, чтобы это необычное гнездо не особенно отличалось от деревьев в лесу, не испугало птиц. Я мастерил гнездо, а сам все думал потом, где они сейчас. Хорошо если гнездо будет таким же теплым и уютным, как найденное ими в дуплянке.

Любовно оглядев миниатюрный домик, я остался доволен работой. Все в нем было ладно, красиво. Каждая дощечка плотно подогнана, крыша из широкой цельной доски навесом сходит над входным отверстием, края которого обработаны рашпилем. Сделай подстилочку, наноси травинок и перышек и высиживай себе птенцов.

За делом не заметил, что давно наступил вечер. С речки прямо к крыльцу дома пополз густой белесый туман. А на крыльце стоит вернувшийся с работы отец и смотрит, чем я так увлеченно занимаюсь.

— С чего это ты решил скворечники мастерить?

Я рассказал ему о случившемся в лесу. Он оглядел сделанное гнездо и сразу же нашел недостаток. Возле входного отверстия не было площадочки для посадки и взлета птицы. Снова пришлось взяться за топор и ножовку.

Несколько раз уже отец брал меня на утиную охоту. Когда спускались сумерки, мне казалось, что мы переносимся в какую-то сказку. Совсем по-другому шумел лес, гулко раздавался всплеск рыбы, таинственно перешептывались травы. Под эти ночные шорохи узнавал я о том, какие птицы прилетают в наши края, какие остаются здесь на долгую зиму, где и как они устраивают гнезда.

В полной темноте мы возвращались домой. Мое мальчишеское сердечко трепетало от страха. Казалось, что вот-вот кто-то огромный и страшный преградит дорогу. Но ничего не случалось. Мы благополучно добирались до дома, и боязнь темноты с каждым разом притуплялась.

Чтобы гоголи быстрее отыскали свой домик, отец посоветовал укрепить его на старом дереве, где уже есть или намечается дупло. Именно такие деревья привлекают утку-гоголя в период гнездования.

Сразу же с утра я поспешил в лес. Долго бродил, задрав голову кверху. Нужное дерево нашлось на берегу протоки, неподалеку от тихой заводи. Когда я подходил сюда, с зеркальной поверхности плеса, разогнав по нему мелкую рябь, сорвалась парочка гоголей. Я закрепил гнездо, как советовал отец, входным отверстием к южной, солнечной стороне, откуда реже дуют ветры. Одновременно оно смотрело к реке, а это тоже важно: ведь утки всегда летят с воды. Мне очень хотелось, чтобы новоселье здесь состоялось как можно скорее.

Но проходили дни, а гнездо пустовало. Через недельку потянулась в рост трава, весна уступила место лету, и мои надежды растаяли. Видимо, все, кому нужны были гнезда, нашли их раньше, чем появился в лесу этот одинокий маленький домик, а та несчастная пара, у которой оно сгорело, не решилась заводить другого. Теперь печалиться ему без дела целый год.

Детская душа не хранит долго обид и печали. Забылись вскоре и мои огорчения. Как один день, пролетело лето, прошла в школьных заботах зима. И лишь когда звонкой капелью заплакала крыша нашего старенького дома, потянуло меня посмотреть гнездо для гоголей.

Снег в лесу уплотнился и осел, подтаял лед на проточке. Со дня на день должны были появиться перелетные утки. А те, которые зимовали здесь, уже подыскивали места для гнезд. И я стал бегать в лес каждый день, как на свидание. Прятался где-нибудь за деревьями, ждал, вздрагивал от шелеста крыльев. Уток становилось все больше. Они пролетали над рекой, садились на плесе. Гоголей я узнавал издали, и мне казалось, что сейчас они подлетят, оценят мою работу, займут гнездо. Как- то одна парочка направилась прямо к нему. От волнения меня бросило в дрожь. Но ничего не остановило птиц, и мне стало так обидно, что я чуть не заплакал.

«Не нравится им такой домик, — горестно размышлял я, — в дупле уютнее, теплее, там можно поглубже спрятаться от непогоды».

Домой я пришел расстроенный, понурый.

— Ну что ты все по лесам бродишь, медом тебя там кормят? — ворчала не в первый раз мать. — Ребята все в селе мяч гоняют, а тебе места здесь мало, поесть вовремя никогда не придешь.

Я молчал.

Неделя прошла в полусне. Я что-то делал, куда-то ходил, а все мои мысли были там, на берегу небольшого плеса, у старой ветлы. Наконец я не выдержал и вихрем полетел к заветному месту.

Мне хотелось увидеть, как вылетит из домика птица, закружится над лесом. Но круглый проем зиял прежней чернотой. Для верности я постучал палкой по стволу. Ветла гулко откликнулась, аукнул лес, и снова все стихло, замерло. Я решил сорвать никому не нужное гнездо и больше никогда не приходить сюда. Царапая сучками руки, взобрался на дерево. Дотянулся до ненавистного скворечника и собирался резко рвануть его, но совсем свежее перышко, трепетавшее от легкого движения воздуха, остановило меня. С замиранием сердца я заглянул в домик. Два белых, с едва уловимым оттенком голубизны яйца лежали на мягкой подстилке из гнилушек и утиного пуха.

Не помню, как спустился с дерева, пробежал лесной тропинкой. Мать, хлопотавшая на кухне, встретила меня испуганным взглядом. «Что случилось?» — спрашивали ее глаза.

А я, задохнувшись от долгого бега, не мог вымолвить ни слова. Так мы и стояли, пока я не выпалил:

— Нашлись хозяева гнезда, два яйца уже там.

Взгляд матери потеплел.

— Ну это хорошо, и у меня с души тяжесть за тот костер.

Быстро покатились дни. В гнезде прибавилось яиц. Вскоре утка стала их насиживать. И тот момент, когда появится новое семейство, приближался. Ожидание это не было утомительным. С каждым новым днем лес открывал мне все больше и больше своих тайн. И я смотрел во все глаза и слушал его.

Своя, особая жизнь вершилась здесь в каждом уголке. Стоило только остановиться, подождать немного, и где-нибудь неподалеку раздавался писклявый голосок курапашонка: сигнал о том, что опасность миновала. И на полянку, пугливо озираясь, сбегалась вся стая. Куропашата, как по команде, все разом начинали усиленно грести лапками, мелкими комочками летела земля. Но вот кто-то находил червяка, и все кидались за счастливцем, а когда червяк оказывался у другого, весь выводок устремлялся за ним. Куропатка тем временем топталась где-нибудь в сторонке, незлобиво поругивая беззаботную ребятню на своем птичьем языке.

Как-то, пробираясь к гнезду по своей узенькой тропинке, я увидел на ней зайчишку и, спрятавшись, стал наблюдать за ним. По его поведению нетрудно было догадаться, что он кого- то ждет. Он крутил головой, прислушивался, нетерпеливо перебегал с места на место. Беспокойство его оказалось не напрасным. Вскоре на тропинку выскочила зайчиха. Зайчонок сразу же бросился к ней и потянулся к соскам. Зайчиха присела на задние лапки и оставалась в таком положении, пока зайчонок не насытился. Ей было неудобно, но иначе нельзя. Надо ведь и слушать в оба уха и смотреть в оба глаза.

Интересно было в это время наблюдать за ее ушами. Они то сходились вместе и становились торчком, то мягко опускались по сторонам, отвислые и широкие, то снова вскидывались кверху и бегали, как концы ножниц в руках швеи.

Так каждый раз познавал я еще неизвестную мне новую страничку лесной книги. Лес манил меня, как хорошая недочитанная сказка.

Теперь, чтобы не напугать утку-наседку, к гнезду я подходил тихо, стараясь быть незамеченным. Вот-вот должны были появиться утята. Пропустить этот момент я очень боялся. Еще ни разу мне не доводилось видеть, как спускаются гоголята на землю, уходят к воде. Может быть, их переносит утка? Думалось, что произойдет это обязательно ночью, и я ничего не увижу. Поэтому чуть свет я бежал к гнезду. Как только утка улетала кормиться, взбирался на дерево, заглядывал в домик, но ни одно из яиц не было проклюнутым.

Случилось это утром. Тихо переходя от дерева к дереву, я услышал знакомый посвист крыльев. Утка летела торопливо, словно за ней гнался пернатый разбойник. Но кругом было тихо. На траве, на ветках деревьев сверкали росинки, отражая лучи солнца. Привычно, не нарушая утреннего покоя, шумела неподалеку река.

За время насиживания самка-гоголиха полиняла, похудела, потеряла свою прежнюю красоту, не отросшее молодое перо ершилось на ней. У гнезда она, едва коснувшись порожка, юркнула в темный проем. Тут-то все и началось. Гнездо ожило, засуетилось, запищало разными голосами. «Выведись, наконец-то вывелись», — кричало все мое существо, будоража воображение. Я весь был там, у этого маленького домика, в котором родилась новая жизнь. Но надо было оставаться на месте, чтобы не напугать только что появившихся на свет утят, не помешать им.

Долго ждать себя утята не заставили. Вскоре один из них, видимо самый ранний, покачавшись на кромке дверей своего домика, спрыгнул на крылечко. И сердце мое оборвалось. Он сразу же передвинулся на самый краешек и стал смотреть вниз. А утка и не думала приглядеть за своим непослушным сорванцом. Беспризорный утенок каждую секунду мог сорваться. У меня было такое ощущение, будто я вижу ребенка на краю пропасти. Но утенок не сорвался. На крылечко, неторопливо переваливаясь с боку на бок, наконец вышла утка. И я успокоился, думая, что она загонит утенка или понесет его к воде неизвестным мне способом. Но успокаиваться было рано. Тихонько покрякивая, утка стала подталкивать утенка к краю, словно уговаривая прыгнуть. Он, попискивая, глядел то вниз, то на утку, будто говоря ей, что до земли далеко, можно убиться. И когда утенок изготовился к прыжку, я закрыл глаза и уткнулся лицом в траву. Я никак не мог поверить тому, что с ним ничего не случится, что именно так, прыгая с любой высоты, где их заботливые родители устроят гнездо, совершают утята гоголей первое в своей жизни путешествие.

Через несколько секунд утенок призывно попискивал внизу, а на краю крылечка топтался другой смельчак. Последней, расправив крылья, медленно, будто на парашюте, спустилась утка. И шумная ватага, выстроившись цепочкой, направилась к реке. Радуясь теплу и яркому свету, утята заплескались, принялись гоняться друг за другом, увертываясь и ныряя. Вскоре выводок оказался у шумной струи реки, и течение легко подхватило его, закружило, понесло. Я выбежал на берег и долго, пока счастливое семейство не скрылось за поворотом, смотрел ему вслед.

Евдокимов В. Печальный тарбаган : Рассказы о природе Камчатки. – Петропавловск-Камчатский : Камч. печ. двор, Книж. изд-во, 2000. – 58-63.