Г. Девяткин

Крик кайры
(отрывок)

Старый баклан, напуганный прощальным гудком теплолохода, шумно сорвался с выступа скалы и под чаячий крик взметнулся над пропитанным моросью пирсом, на котором стояла толпа встречающих. Поглядеть на приезжих сбежался весь поселок: так было всегда, когда сюда приходил теплоход с сезонниками.

Поодаль от толпы, у пирамиды серых, еще порожних бочек, стояли двое мужчин и не спускали глаз с самоходной баржи, которая, кивая плоским носом каждой волне, ходко шла к берегу.

Уже вечерело. Сопки затуманились, бухта омрачилась, галька зябко лоснилась у засольных цехов.

Талышев поднял голову и увидел, как низкие туч затягивали голубую промоину и грузно придавили сопки. По притихшей бухте, пеня ленивые волны, спешил к тихой заводи желтый катеришка с плашкоутом на буксире.

— Циклон идет, Павел Андреевич,— сказал он стоявшему рядом Андрейченко — директору рыбокомбината.

— Я, секретарь, читаю радиограммы, — не повернув головы, буркнул Андрейченко и всем своим видом показал, что разговор продолжать не намерен.

Перед самым приходом на пирс они поссорились. Произошло это в парткоме, куда зашел Андрейченко и с порога заявил:

— Я принял решение отказаться от судна!

Талышев догадался — речь шла о РБ-1112, который второй месяц простаивает на рейде. Судно дважды тонуло и слыло в поселке «смертником». И хотя его отремонтировали зимой на судоверфи в Петропавловске, но желающих работать на нем по-прежнему не находилось. Боялись. До последнего дня Андрейченко надеялся на сезонников, но утром пришла радиограмма — набрали только женщин, и стало ясно, что укомплектовать команду не удастся. — Сообщу, что нет ни кадров, ни специалистов! На что оно нам. Нецелесообразно держать его на рейде. Отдадим в распоряжение Камчатрыбпрома. Там найдут, кому передать. И конец нашей нервотрепке. Да и план урежут — на одно судно как-никак меньше.

Талышев повел плечами и сказал:

— Это не решение вопроса, Павел Андреевич. Это, скорее, явный пас...

— А если, напротив, тактический ход! Причина — объективная...

— Слишком много объективного. То рыба не подошла, то погоды нет. Теперь нет команды. Я на это не пойду,— ответил Талышев.— Не по-хозяйски это. Мы с кровью выбиваем себе суда, а здесь отдаем. Нас не поймут, или я ошибаюсь?

— Не по-хозяйски? Вот ты садись на мое место и решай, как по-хозяйски, а как нет. Я посмотрю на тебя, как крутиться будешь.

— Зачем же так, Павел Андреевич, сразу швыряться креслом? Давай обмозгуем еще раз. И не горячись,— сказал Талышев, укоризненно посмотрев на Андрейченко.

Напыжившись, директор молча сел на стул, ударил рукой по колену.

— Я пять радиограмм давал, звонил, писал! И все как о стенку горох. А с планом жмут. План давай!

— Ясно, людей нам не пришлют, и надо что-то предпринимать здесь, на месте. Давай еще раз основательно все обдумаем,— спокойно произнес Талышев.

— Да сколько можно! — взорвался Андрейченко.— Они там думают, если Андрейченко работал в управлении, значит, все может. А я не Хоттабыч. У меня, как у всех, одна голова.

— Я, я...— не выдержал Талышев.— Не у тебя одного голова болит. Никитин какой день на перегрузчике торчит? А главный инженер трое суток на консервном заводе ночевал, но все же пустил конвейер. А ты — «я, У меня»...У всех нас сейчас одна задача — наладить бесперебойную работу комбината. Сколько раз ставили этот вопрос на парткоме? Не помнишь? Трижды. И дело пошло, туго, но пошло.

— Я не собираюсь все брать на себя, хотя в целом за все отвечаю я. Каждый делает свое дело. Судно два месяца стоит. С кого шкуру сдерут? С тебя? В первую очередь с меня! — Андрейченко ткнул себя в грудь. Талышев, посмотрев ему в глаза, тихо и жестко сказал:

— И с меня! Да еще и за твою слабую административную деятельность. С меня райком спросит: куда это ты, партийный секретарь, со своим парткомом смотрел, когда директор реорганизацией занимался?

— К чему такие громкие слова? Дай мне капитана и всю команду. Не можешь? К чему тогда весь этот треп,— огрызнулся Андрейченко, поднимаясь, и, хлопнув дверью, ушел.

Но встречать сезонников они все-таки пришли вместе, хотя чуда не произошло. По пирсу, кроме женщин, прошли курсант и два молодых человека, похожих на студентов.

— М-да-а...— протянул Андрейченко и медленно повернулся, пошел к конторе.

Талышев, оставшись один, с невольной досадой смотрел на поднимавшихся в гору женщин.

— Скажите, где здесь контора?

Талышев повернул голову и увидел рослого паренька в морской курсантской форме. Фуражка с крабом была лихо сдвинута на затылок.

— На практику? — сухо спросил Талышев и кивнул на удаляющегося Андрейченко.— Догоняй директора. Он как раз туда идет. Постой! Как звать-то?

— Меня? — оглянулся курсант.— Архипов. Роман Архипов.

Талышев в ответ улыбнулся и тут же вздохнул: четвертый. Приказом директор загнал на борт злополучного судна троих, но разве то рыбаки — стоит им сойти на берег, забудут про все на свете. И этот моря не нюхал.

На крыльце конторы Талышева поджидал Никитин, капитан флота. Его массивную голову, с темным от загара лицом, подпирала сильная шея.

— Скажите, Виталий Сергеевич, вы хорошо знаете Новикова? — спросил его Талышев, когда они вошли в кабинет и, закурив, сели за стол.

— Капитана с «восьмерки»? Не так, чтобы очень. В фокус мне не попадался. Себе на уме. Но рыбаки за него держатся.

— Как считаете, если ему предложить перейти на «двенадцатый»,— пойдет? — спросил Талышев.

— Пустое это дело. Проще «двенадцатый» на иголки пустить, чем заставить людей на нем рыбу ловить. Рыбаки народ суеверный. Не пойдет он на это судно. — — Мне нужно знать конкретно...

— Куда конкретнее,— Никитин замял папиросу в пепельнице.—Мы еще зимой предлагали ему, когда он только к нам приехал. Вас тогда не было, вы на областную конференцию уезжали. А сейчас — тем более. В разгар путины уйти с передового судна, на котором не команда, а золото, где такие деньги зарабатывают! А они ему сейчас очень нужны. Жена в декрете, четвертого ждут.

Талышева прорвало:

— Пойдет, не пойдет. Это гадание на кофейной гуще. Вы думаете, ему безразлично, что простаивает на комбинате судно? Вы думаете, ему наплевать на тысячи рублей, которые мы теряем ежедневно из-за этого простоя? Если партком поручит — пойдет!

— Не пойдет! Схлопочет выговор, а «восьмерку» все равно не бросит,— твердил Никитин.— Он только приехал на рыбокомбинат, хозяйством даже не обзавелся, а уже скорее в море подался, деньгу зашибать. Временщик он, точно вам говорю.

— Не верится мне что-то,— неуверенно возразил Талышев.— Он и семью с собой привез. Трое ребят у него. Нет, такой бегать с места на место не будет.

— Хотите убедиться?

— Откуда у вас такое неверие в людей, Виталий Сергеевич? А если он работает на море не ради одних денег? — спросил Талышев.

— А ради чего тогда? — растерянно закрутил головой Никитин.

— Ради дела. Ради выбранной профессии. Может же быть у человека любимое дело. Ведь мореходное училище он окончил не ради того, чтобы, как вы выразились, деньгу зашибать. И почему я от вас постоянно слышу только — «деньги, деньги»? Неужели вы их считаете главной движущей силой в жизни человека? Вы же капитан флота! У вас коллектив, и какой огромный! Как можете людей воспитывать, как работать с ними, если сами подвержены деньгомании?

— Ну, знаете! — вспыхнул Никитин.

Но Талышев сухо перебил:

— Обижаться не надо. Хорошо взвесьте все и подумайте о нашем разговоре. Завтра отзовите Новикова с судна. Пусть-ка он к семи часам придет в партком. И вы приходите обязательно.

Никитин молча вышел.

Талышев некоторое время сидел, потом устало поднялся и подошел к окну. Отсюда хорошо виден пирс, баржи, вытащенные на берег, и одиноко болтающееся на рейде злополучное судно.

Он смотрел на игру волн, набегающих на скалист мыс, на чаек, похожих отсюда на белые обрывки бумаг и отчетливо вспомнил тот день, когда вошел в этот кабинет, встретивший его запустением и холодом. На столе лежал пыльный ворох различных бумаг с проектами, постановлениями, оставленный прежним хозяином, ушедшим полгода назад на соседний рыбокомбинат на хозяйственную работу.

Инструктор райкома наспех провел собрание, представил его, даже не дав ему слова. Проголосовали, райкомовец тут же уехал с Андрейченко на рыбалку, Талышев ночь не спал, мучился. К его приезду все отнеслись равнодушно. Привыкли к этой процедуре, за пять лет он — четвертый секретарь.

Утром Талышев сел за стол и принялся ждать, когда к нему придут посетители, и он будет принимать их, решать вопросы. Конечно, сначала не на все вопросы он сможет дать исчерпывающие ответы, но можно сходи к директору, обратиться за помощью к главному инженеру или к капитану флота. Новому человеку помогут.

В коридоре раздались быстрые шаги. Талышев затаил дыхание. Скрипнула соседняя дверь. Это не к нему — к Андрейченко. Он сидел в кабинете за старым пошар-|панным столом и слышал, как в коридоре скрипели и стонали под ногами рыбаков половицы. И никто не стукнул в его дверь, никто не вошел. Было такое впечатление, будто в коридоре этой двери никто не видел. Он даже вышел, глянул на обшитую дерматином дверь, на широкую золотистую надпись «Партком» — кабинет был на самом видном месте, напротив директорского.

После обеда он пошел на завод, обошел все цеха, мастерские, пирс, почти ни с кем не разговаривал и ничего не спрашивал. Вечером зашел к директору. В его кабинете было шумно, людно. Требовали, просили, объясняли, просто разговаривали. От курева в комнате стояла сизая пелена. Пахло, как от рыбацкой робы,— рыбой и соляркой. На директора наседали со всех сторон. С приходом Талышева стало тише, но ненадолго. В общем, шел какой-то давний спор, существа которого Талышев не знал.

Андрейченко хлестко отвечал разгорячившимся посетителям: то обещал достать кому-то новый невод, то приказывал завгару вывезти с лесосеки дрова для рыбаков. Он напряженно морщил лоб, властно отдавал распоряжения. И Талышев смотрел на него и откровенно завидовал ему в эту минуту. Вот человек, у которого есть конкретное дело, очерченный круг обязанностей, уйма различных проблем и задач. И все он знает, что и как делать.

А что делать Талышеву, чем заниматься ему? Подключиться к обсуждению хода подготовки к очередной путине, делая вид, что во всем разбираешься? Нет у него никаких инструкций и рекомендаций на этот счет. А партком? Парткома-то нет. С чего же начать?

Сейчас об этом смешно вспоминать. Всякое начало нелегко. По окончании рыбопромышленного техникума Талышев четыре года работал на больших морозильных траулерах, стал старшим тралмастером, и вдруг его выбрали флагманским парторгом. Еще и первую путину не провел, только освоился, только узнал людей — послали учиться в партийную школу. А оттуда прямиком сюда— на Березовский рыбокомбинат. Сколько прожито, увидено, но жизнь, оказывается, только сейчас по-настоящему испытывала его. И, слушая тогда галдящих, кричащих людей, он вдруг подумал: «А ведь это хорошо! И что начало — хорошо, и что трудно — хорошо! Иначе какой интерес жить?»

Судя по протоколам, партийные собрания проводились редко, и на них присутствовала едва ли половина коммунистов. Талышев просмотрел приказы в отделе кадров, выписал тех, кто не бывал на собраниях. Вечером провел первый партком. Вопрос стоял общий «Наши задачи». Это он знал — задачи, в цифрах знал и в формулировках. Собирались вяло, неторопливо. Привыкли к тому, что вовремя не начнут.

Он полчаса пытался расшевелить их, но собравшиеся отмалчивались или отвечали на его вопросы односложно, казенно, не чувствовалось теплоты и взаимопонимания. Директор все время сидел у окна и равнодушно смотрел на Талышева не то с ухмылкой, не то с иронией.

«Не с того конца я захожу,— подумал секретарь.— Нельзя им раскачку давать». И всю злость, накопившуюся за эти дни, он обрушил на них: за дисциплину, за план, за беспорядок, который уже видел на комбинате... Полчаса говорил. Андрейченко после первого знакомства с Талышевым думал, что тот уравновешен и даже суховат. А теперь, подняв брови, он смотрел на нового секретаря парткома так, будто перед ним сидел совсем другой человек.

Никто из собравшихся слова не обронил. Собственно, что было говорить? Привыкли в партком заглядывать для того, чтобы только взносы платить.

Отношения Талышева с директором осложнились этой весной, когда Андрейченко послал на корюшку две бригады ставников, сформированных из ловцов и механиков судов, стоявших на приколе в ожидании чистой воды. Сторонников у директора было достаточно. Кто откажется от раннего лова, который сулит хороший заработок?

Против директорского замысла восстал Рыжкин, механик флота. Шутка ли, забрать с судов механиков, когда через полтора месяца начнется путина. Талышев поддержал механика флота. Но их озабоченность не беспокоила Андрейченко. Так все и осталось. И с ремонтом затянули, основной план не выполнили.

С того времени будто черная кошка пробежала между Андрейченко и Талышевым. Вскоре и у Талышева появился норов. «Однажды уступил,— думал он,— теперь — дудки. Еще раз уступлю — всю жизнь пятиться буду. Нельзя судно отдавать. Нельзя!»

Роман Архипов ранним утром уже стоял на палубе РБ-1112, куда его направили матросом-рулевым. Катер, доставивший его на судно, стоявшее на рейде, отошел, круто лег на левый борт, подался к берегу.

Новенького никто не встретил. Нетерпеливо Роман обошел судно. Было свежо. Мерно поскрипывала рея, да редкие тихие всплески волн за бортом нарушали тишину.

Прислонившись спиной к рубке, Роман залюбовался восходом солнца. Оно показалось из-за сумеречного горизонта — небольшой, ослепительно-желтый диск. Океан посветлел, потеплел. Заиграла вода. Диск на глазах поднимался над горизонтом, быстро рос, разбухал. Казалось, все вокруг замерло и притихло в ожидании рождения нового дня.

Этот сказочный миг был настолько коротким, что Роман даже не успел разглядеть, как расцвело, забилось, заработало солнце и засверкали ослепительные вершины вулканов, белыми хлопьями взметнулись над темно-синим — до черноты — океаном. — Эй, ты, что здесь делаешь? — глуховатый голос заставил Романа очнуться.

Из рубки вышел бородатый коренастый рыбак с заспанным и опухшим лицом. Был он в тельняшке и трусах, обутый в резиновые сапоги.

— К вам направили работать,— ответил Архипов.

— Курсант, что ли? Ну, проходи в кубрик. Ох, колотун какой, — поежился рыбак и живо юркнул в рубку.

Роман спустился в кубрик.

— Звать-то как? — спросил курсанта бородач, снимая с плиты чайник.

— Роман.

— Ясно. Меня Василием кличут. Механик я.

— Овчаренко, ты чего там бубнишь? — грубовато спросил кто-то с верхних нар, ворочаясь.

— Нашего полку прибыло. Вставай, Стратонов, чаек вскипел.

Стратонов приподнялся, пошарил рукой под подушкой, достал спички и закурил, пристально разглядывая курсанта. Рыбак был мордаст, ржавая щетина на подбородке и под пухлым носом топорщилась в разные стороны, а длинные нечесаные волосы лезли на маленькие зоркие глаза. Архипову он показался похожим на пирата, которых мастерски описывал Стивенсон.

Стратонов тяжело спустился с верхних нар, громко вскрикнув:

— Оть! Мать твою, радикулит проклятый!

— Радикулит! — передразнил его Овчаренко.— Водка выходит, а не радикулит.

— Через спину, что ли? — огрызнулся Стратонов.

— Боком,— захохотал Овчаренко, поднимаясь по трапу.

— Тебе хиханьки, а я здесь хоть ноги протягивай. Слушай, курсант, ты чекушку принес?

— Чего? — не поняв, переспросил Архипов. По опухшему от водки лицу Роман долго не мог определить, сколько Стратонову лет, но когда тот сел за стол и свет, падающий из иллюминатора, осветил его неширокий лоб, еще не сильно тронутый морщинками, и светлые озорные глаза, Архипов понял, что Стратонову нет и тридцати.

Роман вынул робу, которую прихватил с собой для работы, аккуратно сложил в свой сундучок, повесил полотенце, затем достал восьмикилограммовую гантель, покрутив ее в руках, сунул под койку.

— Зачем ты железяки приволок,— спросил Стратонов, сгорая от нетерпения увидеть желанную бутылку, а не гантели.

— Мышцы качать.

— Эх, салага, рыбачить начнешь — мышцы сами задубеют. Ноги еле таскать будешь. Про свои гантели забудешь.

— Слепой сказал: увидим,— чему-то усмехаясь, ответил рыбаку Архипов, загнав ногой чемодан под койку.

— Э, а как с пропиской? — спросил Стратонов.

— Ничего у меня нет.

Овчаренко принес заварку, хлопотливо принялся разливать чай, обращаясь к Стратонову, сказал:

— Кончай к парню придираться. Кружку давай — покруче налью. Ты, рыбачок, тоже подвигайся. Стесняться у тещи будешь.

Обжигаясь, Стратонов взял кружку с чаем и стал сердито дуть на кипяток. Роман подсел к столу и, мешая ложкой чай, спросил насупившегося рыбака:

— Ты что так опух, от качки?

— От спячки,— буркнул Стратонов, не глядя на него.

— Вас только двое?

— Трое. Там в углу Вуквун, мой помощник, дрыхнет. Авось к обеду подымется. Интересно, думает начальство команду нам присылать или мы так все лето проболтаемся на якоре? Не слыхал, случаем, а? — спросил Овчаренко Романа.

— Теперь уже скоро. Сезонники приехали, значит, сформируют команду,— уверенно сказал Стратонов.

— Там всего двое мужчин приехало, а остальные женщины, — опивая мелкими глоточками чай, сообщил новость Архипов.

— Вот тебе раз! — воскрикнул механик, отодвигая кружку.— А не брешешь?

— Нет, я с ними ехал.

— Все. Дудки. Я теперь здесь не останусь. Махну в город работать. Уже месяц кормят обещаниями,— забыв про радикулит, забегал по кубрику Стратонов.

— Чего кипятишься? — прикрикнул на него Овчаренко.

— А что прикажешь? — огрызнулся Стратонов,— опять ждать, когда рак на горе свистнет. Баста, собираю манатки, и видели меня здесь.

— Зря вы так горячитесь,— Архипов стряхнул с фланели крошки хлеба и убежденно сказал: — Будет у вас команда. Меня прислали, еще найдут людей. Сегодня партком будет. Кажется, Новикова к нам капитаном ставят.

— Новикова? С «восьмерки», что ли? — переспросил Овчаренко.

Архипов пожал плечами. Ну, что он не знал — ладно, только-только прибыл. А эти-то — сколько здесь и ничего не знают.

— Это уже интересно. Он что, проштрафился? — пытал Овчаренко.

Архипов, сердясь, ответил:

— Откуда я знаю. В диспетчерской капитана флота говорили.

Стратонов, почесывая заросший подбородок, произнес:

— А Новиков, кажись, непьющий? За что его на партком тягают?

— Может, что натворил?

— Может, ничего и не было. Просто приказом хотят назначить. Как-то выходить из положения надо. Не будем же мы все лето на привязи болтаться,— рассудил механик.

— На партком так просто не вызывают. Туда в основном за тяжкие грешки приглашают. А приказ директор может и без парткома состряпать. Как тебя, к примеру, чирик — и сюда, без всяких парткомов и профкомов. Только так он и пойдет сюда! Жди! «Восьмерка» полугодовой скоро накроет. Бросит он свое судно, шире руки расставляй!

— Тоже верно. Не дурак же он,— нехотя согласился Овчаренко и сплюнул.— Тьфу ты! Сидишь на этой скорлупе. Ничего не знаешь.

Гремя сапогами, он поднялся по трапу на палубу. Стратонов, забравшись на свою койку, принялся бренчать на гитаре, затем тоскливым голосом запел:

Ах, гостиница моя, ты гостиница! vНа кровать присяду я, ты подвинешься.

Архипов, взяв полотенце, тоже поднялся на палубу.

Приоткрыв дверь, Никита Хохлюк заглянул в кабинет Талышева.

— Машина готова! Можно ехать.

Николай Иванович машинально кивнул шоферу, стал овеваться.

Газик, не успев как следует разбежаться на коротком отрезке шоссе, юркнул в глубокий овражный проулок, оставляя за собой расплывающийся пыльный шлейф. Дорога жалась к самому краю высокого берега иногда на повороте круто уходила в сторону, и Талышев видел всю устрашающую крутизну его, теми песок, усеянный камнями и валунами, отколовшимися мыса во время землетрясения, и застывшие меж волны.

Сидя рядом с Хохлюком, Талышев подметил, что шофер никогда не изменял своей привычке приходить работу в чистой рубахе, будто он работал не шофером, а помощником секретаря.

Почему-то вспомнилось и то, как полгода назад предложили идти работать инструктором в обком партии. Он был польщен и готов был тотчас дать согласие, но попросил день на обдумывание. Сначала в этот он предавался счастливым мыслям о работе в аппарате обкома и не заметил, как появилась на душе тяжесть он вдруг подумал: как отнесутся к его уходу рыбаки. И затосковал. И сразу исчезла недавняя радость, и уже вскоре ему казалось, что ее и в помине никогда не было, Он сомневался, рассерженно ходил по комнате, искал убедительные объяснения. Но разве от себя скроешь правду? Ту самую, от которой он собирался бежать: не ужился с директором, не сладил с трудностями... И совсем совестно будет смотреть в глаза рыбакам: обнадежил их и разочаровал, оказался попросту очередным летуном. Рыбаки слов подбирать не будут. Так и скажут, что деру дал их парторг. И правы будут!

— Что притихли, Николай Иванович? — спросил Хохлюк, жуя мундштук «Беломора».— Дорога не нравится?! Она у нас слабонервных не любит. Дальше за увалом спуск сумасшедший будет. Директор еще ни разу в машине не усидел. Выходит. Я спущусь, потом он садится. Вот вроде и горластый мужик, а слабоват. Между прочим, я со следующей недели в отпуск, Андрейченко сегодня подписал. Насилу уговорил. И то как? Постращал, что расчет возьму. Сразу сдрейфил. На шоферов-то у нас дефицит. Растранжирили их своим невниманием.

Талышев не поддерживал разговора, и Хохлюк замолчал, было, но, не выдержав, все же спросил:

— Пешочком будете без меня ходить или кого найдете?

Талышев покосился на Никиту и ответил ему, что за руль сядет сам. Спуск действительно был крутым. Какой-то смельчак пробил его через заросли кустарников, меж высоких деревьев, росших здесь не так густо, как выше, у хребтов. Ручьи по весне вымывали дорогу до каменистого грунта, и машина как бы ехала по дну глубокого окопа. С обеих сторон дороги торчали обнаженные корни деревьев. Хрустела под шинами галька и, казалось, машина не съезжала, а сползала юзом.

Талышев перевел дух, когда, спустившись, машина резво вбежала в высокий двухметровый шеломайник. Резные листья зашлепали по стеклу, зашаркали по тенту тяжелые купола медвежьей дудки.

— Ну, как склончик? — поинтересовался Хохлюк, не поворачивая к парторгу лица.

— Жутковато,— признался Талышев.

— Это поначалу. Раз съедешь, другой — и не так страшно. Это как прыжки с трамплина или с парашютом. Никогда не пробовали?

— Нет.

— А зря. Я когда пожарником работал, напрыгался в огонь вдоволь. Радости, честно говоря, с гулькин нос, но испытать в жизни все надо. Я так считаю. Вот, скажем, страх. Чтоб его преодолеть, какая силища нужна! А как узнать, есть она в тебе или нет? Парашютистам проще, прыгнул — стало ясно, а сдрейфил — тоже ясно. Я вообще люблю жизнь с забавами. Жить так, чтобы было что вспомнить. Другой раз спрашиваю себя, в чем смысл моей жизни? И не знаю. Отслужил. Работа по душе. Семьей, естественно, обзаведусь. Все чин-чинарем. А вот не то! Чувствую, чего-то не хватает. Душа не на месте. Хочется что-то особенное сделать. Скажу откровенно: на подвиг тянет. Я почему в парашютисты пошел? Думал: вот где себя покажу! А привык к огню, к высоте, и всякий интерес пропал. Не то стало, понимаете.

Талышеву было интересно слушать шофера, следить за ходом его суждений, и он даже поймал себя на мысли, что ему тоже хочется выговориться, порассуждать о жизни, о людях.

Дорогу пересекали крепкие витые корни. Машину то и дело подбрасывало. Хохлюк сочувственно бросил:

— Бедолаге достанется сегодня. А без меня уделаете вы ее.

— Может, и не уделаем,— усмехнулся парторг.

— Знаю. Ездить все мастаки, а залезть под нее — дядю надо. Вы же не полезете? Талышева чуть-чуть задело, что Хохлюк так развязно разговаривает с ним, без всякого почтения, но осадил себя: хотел откровенного разговора— теперь молчи.

— Конечно, не полезу,— сказал Талышев.

— Ну вот. А машина без хозяина, как жена без мужа: долго не протянет.

Хохлюк круто свернул к хребтам. Березы на глазах редели. Когда перевалили пологий хребет, Талышев увидел широкую лощину.

Горячие источники прятались под высокой сопкой в зарослях тальника и шеломайника. Три небольших продолговатых озерка парили на мокрой лужайке, по краю которой, голосисто журча, бежал горный ручеек. Здесь когда-то намечалось строительство профилактория для рыбаков, но все как-то не находилось ни средств, ни рабочих рук, а вскоре и разговоры о базе отдыха замолкли.

Талышев, выйдя из машины, полной грудью вдохнув смоляной запах кедрача, росшего по склону сопки; закрыв глаза, слушал бойкое чириканье лесных птиц, и сердце будто росло, ширилось, ему становилось в груди тесно. Было удивительно покойно. Именно покойно, а не тихо, точно от всей прочей жизни, от всего, что обуревало, его отделила толща тишины, шелеста листьев, шума движущейся воды и редкого и отчетливого птичьего пения.

— Чего не раздеваетесь? — коснулся его спины Хохлюк.

Талышев, спохватившись, быстро снял одежду. Пошлепал на цыпочках по вязкой глине к озерцам.

— Снимайте трусы. Здесь никто не увидит. Если только медведица, — хохотнул Никита.

— Ну да! — засмеялся Талышев, пробуя ногой горячую воду. Терпимо. Он осторожно вошел в озерцо, сел на илистое дно. Вода горячо обхватила его ноги, жгла бедра, живот, но тело постепенно притерпелось, и Талышев лег на спину, замер.

На голубом небе ни облачка. День уже разгорелся, жарило вовсю солнце, от земли шел влажный аромат, вода в озерках дымилась. И Талышеву ни о чем не хотелось думать, а только дышать и слушать. Пар поднимался, таял на глазах от малейшего движения воздуха, собирался в затишье, клубясь, отделял солнце от земли. Но лучи то и дело прорывали неустойчивую преграду, щедро разбрасывали свои зеркальные блики.

Березовские источники слыли на всю округу своей целебностью. Одни уверяли, что здешняя вода отменно лечит радикулит, другие говорили, что исцеляет желудочные заболевания, а заезжие туристы набирали в трехлитровые банки зеленую тину и увозили с собой на материк, убеждая себя, что она лечит все на свете.

Талышев не особенно верил в чудотворность этих источников, но соглашался с одним, что места здесь курортные. И рыбаки охотно приезжали сюда на мотоциклах: отогревали застуженные конечности, поясницы, купались. Иные ночевать оставались.

Отмахиваясь от комаров, мимо Талышева прошлепал нагишом Хохлюк. Голый, он показался еще более худым и высоким. Он шумно плюхнулся в соседнюю лужу, но тотчас вскочил:

— Как вы терпите? Кипяток же!

— Терпимо,— блаженно протянул Талышев, вытягивая из воды красные ступни.

Хохлюк быстро прорыл руками от ручья канавку, и холодная вода мутным ручейком побежала в озеро. Левой рукой Никита ее размешивал. Над его спиной вились ненасытные комары.

Талышев спросил из воды:

— А ты где отпуск думаешь проводить?

— Здесь. Ловцом пойду в бригаду ставников.

Талышев стремительно приподнялся на локтях.

— Это как понимать? Шутки?

— Какие могут быть шутки. Деньгу пойду зашибать,— просто и откровенно признался Хохлюк, удивляясь непониманию парторга.

«Вот тебе и смысл жизни,— вспомнив разговор в машине, подумал Талышев.— В конце концов, это его отпуск, и он вправе его отгулять так, как считает нужным».

— Может, на «двенадцатый» ловцом пойдешь? — поинтересовался Талышев.

— На «смертник»? Дурак я, что ли? Мне еще жить хочется. Что я видел в свои двадцать семь лет?

— Понятно,— насмешливо протянул Талышев.

— Осуждаете? А, собственно, за что? Ну, нужны мне деньги. Что из этого? Мы еще пока при социализме живем. Без денег ни туды и ни сюды. Я не привык юлить. Жил, не вилял. Не было б надобности, плевал бы я на заработки. Задумка одна есть, чтоб осуществить — нужны деньги, — усаживаясь, сухо сказал Хохлюк. неустойчивую преграду, щедро разбрасывали свои зеркальные блики. — Копишь на поездку в очередной город?— спросил Талышев, понимая, что парень обиделся. Странно, но у него не было чувства неприязни к нему. Просто он понял, что Хохлюк живет одним днем, долго на одном месте, на одной работе не задерживается, потому мечется, ищет себя. А у Хохлюка была одна странность, скорее даже слабость. Любил он путешествовать, и свой отпуск проводил в разных городах. Дома у него висела большая карта страны, и все крупные города, где он побывал, были отмечены.

— А здесь, Никита, мы на следующий год будем строить дом отдыха для рыбаков. Кому надо будет отдохнуть, пожалуйста, приезжай. Домик поставим, чистые постели заведем, журналы будут. Через три года этих мест не узнаешь,—мечтательно протянул Талышев

— Не надо, Николай Иванович. Через три года с такими руководителями, как Андрейченко и Никитин, вы угробите комбинат. А люди разбегутся. Удивляетесь! Не нравится, как сказал? Я то же самое говорил и Андрейченко, правда, в иной форме,— и он хлопнул себя по плечу, убив комара.

Хмурясь, Талышев спросил:

— Важно само содержание. И что же он ответил тебе?

— А что он может сказать путевого? Послал меня, куда Макар телят не гонял.

— Правильно сделал. Вставай! Хватит отлеживаться, — Талышева будто подменили. Лицо его стало хмурым, с остро прищуренными глазами. Быстро пошел к машине.

— Да я только лег!

— Пошли! Пошли!

— Стоило ли тогда заезжать,— бурчал шофер. Поднявшись из воды, он стал смывать с белых, не знавших загара ног тину.

«Прав он, хиреет комбинат,— подумал Талышев. идя к машине.— Только в одном ли Андрейченко дело? А мы все на что? Сам обещал построить профилакторий. Заверил рыбаков. Выходит, трепанул?»

Через полчаса они были в бригаде, стоявшей в заброшенном селе. Оно было небольшим, с одной кривой, заросшей полынью улицей. Пустым и оглохшим показалось село Талышеву. Ветхие избенки с обваленными крышами, зиявшие пустыми окнами, со сгнившими стенами и упавшими воротами, сиротливо жались к широкому лиману. Два дома держали в исправности для бригады. К ним и подъехала машина. Хохлюк начал издалека сигналить, как будто заранее предупреждал о приезде начальства.

На скрипучее крыльцо вышел низкорослый, крепкий мужчина, одетый в рыбацкую куртку, и прикрикнул на Никиту:

— Чего шумишь? Не глухие!

Не спеша спустился с крыльца, косолапя подошел к Талышеву. Это был Иван Данченко, бригадир ставников. Талышев не раз с ним сталкивался, но так и не мог разобраться, что он за человек. С виду уравновешенный, приветливый и жил тихо, незаметно, со всеми ладил, никого не обижал. Здороваясь с бригадиром, Талышев сказал:

— Вот, приехал посмотреть, как подготовились к путине.

— А чего глядеть, все сделано, как было обговорено.

— Ну, тогда показывай свои владения,— сказал Талышев.

— Можно и поглазеть,— не очень охотно согласился бригадир и, застегивая куртку, шагнул к тропке, круто вбегающей к лиману.

— Эй, Хохлюк-Мамлюк, привез средство от башки? — пробасил, высунувшись из окна, заросший до самых глаз мужик.

— А как же! — важно ответил Хохлюк и, юркнув в кабину машины, вытащил из-под сиденья три бутылки водки.

— Что это значит? — увидев, строго спросил Талышев и остановился.

— Это, что ль? — подняв бутылки, притворно спросил Никита.

— Это за вредность, парторг. Причитается нам за отдаленность от цивилизации,— крикнул из окна заросший мужчина. Хохлюк, не удержавшись, прыснул. Хмурясь, Талышев шагнул к избе, но Данченко поймал его за рукав:

— Не стоит, Иванович. Пустое это дело.

— Пустое! Небось прописка с парня, что в ловцы к тебе идет? Хохлюк, загрузи обратно. Что, не ясно?

«Дисциплина!» — огорченно подумал Талышев. Они шли берегом по сухому вязкому песку, то и дело ныряли под сети, вывешенные на просушку, изредка перекидывались словами.

— Как нерку взяли? — спросил Талышев, оборачиваясь.

— Жидко шла нынче,— прокуренным голосом ответил Данченко и, обогнув смоляной кунгас, добавил: - Ты б, Иванович, директора немного пошевелил, чтоб нас на корюшку перебросили.

— А сам что, не решаешься сказать?

— Вы начальство. Промеж себя дотолкуетесь скорей,— уклонился от прямого ответа бригадир.

— Не чувствуете вы себя хозяевами,— сказал Талшев, и на его лице появилась досада.— Привыкли, чтоб за вас кто-то думал, кто-то толковал. А нет бы сами проявить инициативу, позаботиться об общем деле.

— Должностенка мала, чтоб за кого-то думать. Да и своих дел хватает.

— Дело не в должности. Дело в характере. Что вас там, за лодками? — спросил Талышев, останавливаясь.

— Чаны под засолку подготовили. На всякий случай если с вывозом туго будет,— вяло ответил Данченко, закуривая.

— Где икру разделывать будете?

— Вон избушку подшаманили.

Осмотрев хозяйство бригады, Талышев остался доволен. Бригадир все же знал свое дело. Теперь Талышев был убежден, что вылов рыбы можно будет увеличить: для этого надо сюда перебросить обработчиц, чтобы часть рыбы засаливать здесь же. Он сказал об этом Данченко. Тот, присев на кочку, долго осмысливал талышевскую идею. А потом вдруг и сам предложил привезти электродвижок и установить в лесопильном складе филейные ножи.

— А у вас что там, баня топится? — Талышев кивнул в сторону одинокой низенькой избушки. Из-под крыши, из щелей в двери и окнах вился змейками бело-сизый пар.

— Да это хлопцы для себя коптилку сделали.

— Почему для себя? Может, есть резон побольше сделать?

— Говорил я директору. Его такое дело не устраивает. Говорит, вал не дает. Ему ведь план нужен, а не ассортимент. Директор одно гнет, ты другое. Ему план любой ценой, тебе порядок во всем. Вот и думай, взвешивай, к кому примкнуть? Вот ты мечешься, рвешься куда-то! А зачем? Мы уже привыкли так жить…

— Любопытно...— протянул Талышев, повернувшись.

— Кому интерес, а кому и нет. Сам с директором на ножах живешь и нас втягиваешь. Понимаешь, Николай Иванович, дорого нам обходятся ваши стычки.

Талышев был просто ошарашен словами Данченко. Первым желанием его было — оборвать разговор. Неправота не на шутку разошедшегося Данченко и чувство собственного бессилия тяготили Талышева. А бригадир продолжал:

— Пусть твоя линия сто раз верна, но раз Андрейченко директор, раз его держат, мне приходится выполнять его решения, под него подлаживаться. А прав он или не прав — его об этом спросят, а не меня. Ты у нас уже четвертый секретарь, покрутишься, как те, не сработаешься и уедешь. А нам здесь жить! Не на равных мы...

Данченко посмотрел на Талышева с подкупающим спокойствием и кажущейся доброжелательностью.

— Ну, что же, все ясно и предельно откровенно,— с иронией проговорил Талышев.— Созерцатель ты, Данченко, а не коммунист. Ничего в тебе нет партийного. Живешь по принципу «моя хата с краю» и доволен.

На Данченко слова парторга не произвели никакого впечатления. А у того сложилось убеждение, что Данченко не поддержит его на парткоме. Идя к машине, Талышев подумал вдруг, что Данченко по-своему прав — люди привыкли так жить, потому и не верят ему, Талышеву. Он знал, что если вопрос о судне решится так, как он добивается,— рыбаки изменят свое отношение и к нему, и к парткому. Да и вообще, многое изменится. Ну, а если нет? Об этом Талышев не хотел сейчас думать.

Девяткин Г. Крик кайры // За месяц до весны : повести. – Петропавловск-Камчатский : Дальневост. изд-во, Камч. отд-ние. – С. 63-79.