Ю. Алотов

РОДОВАЯ ВЕТКА В ленивом кедровнике вечер Пугливой залег куропаткой. Но месяц лукавой повадкой По следу пустил звезды-свечи. За юртой – костер. Тихий говор: – Богата добыча, однако! Скулеж годовалой собаки И летний реки скрытый гонор. За временем серой кукушки Пришло многорыбье и сытость. То – девственный мир, сама дикость, Припал к щедрой тундре-кормушке. А старый Алот – род Кававов – Давно не ходил за оленем. Из стойбища утром весенним Ушел, как уходят Кававы, Под лоно речных нерестилищ В тиши доживать свое лето. Три песни о жизни пропеты. Четвертую песнь у святилищ Приходят допеть чавчувены: «То ек'к'е г'ано Потат-Гытгын!»1 Течет от него речка Пылгын. Как жизни извилистой вена, Несет сил и времени соки По землям оставленных предков. Как лист кем-то сорванной ветки, Снесен на чужие протоки, Затерян в кедровничьих весях Из рода Поднявшихся2 корень.

 


1 «А ведь где-то там Потат-озеро» (чавчувенский, т. е. диалект кочевников-оленеводов). 2 Кавав – производная форма от «подняться, поднявшийся» (чавчувенский).

  СОН ПРО БЕЛОГО ОЛЕНЯ Закован в панцирь ледяной Случайный вздох реки. И солнца взлеты коротки. Застужен мир земной. Средь белого Белесый Дух Зашторил тень лесов. И сторожит крыла снегов Зимы немой пастух. А там, за далью Длинный Гор, За долгой Пустотой, Там, где Земля с Большой Водой Спешат принять небес простор, Там, где ладони двух долин – Река в изломах. Там один Олень мой вышел к водопою. Там, среди древнего покоя, Выстрел грянул! Пуля – в бок! В горле встал воды глоток. Роняя боль в прохладу трав И крови горький след, Мой Белый Странник – снов навет – Покинул сень дубрав. Рогами тени туч черкнул, Копытом купол вскрыл. Вдохнув немой вселенной пыль, Он в мир светил шагнул. …………………………………… Распахнут в диком крике рот. Напуган сонный мозг. В ночи я все понять не мог: Где мой олень ревет? Кто тем оленем был, я знал. Олень – моя душа! Скребя зубами край ковша, Я воду зло глотал! А там, за долгой Пустотой, За далью Длинных Гор…

  ПЬЯНАЯ ДЕРЕВНЯ Баба, пьяная корячка, На дороге причитала. Рядом с нею завывала Беспородная собачка. Не чужой, кто плачем вещим Сей дождливый вечер метил, То мужик жену «приветил» Парой, под руку, затрещин. Муженек брел по деревне И глядел понуро в лужи. Голова с «устатку» - в лени, Не нести ее бы лучше. А деревня – «вдрызг» да «в доску»! – Баба? Лужи? Что за дело? Не впервой село гудело. Пьяный свет в его окошке. Сквернословье грязных женщин У ограды, сытых брагой. Сумрак над селом повенчан С бестолковой пьяной дракой. Мужичок наш средь дороги Не поспел за думой редкой. Руку поднял, и, убогий, В лужу шмякнулся наседкой. Все бы ладно, да картина Притупила дух и нервы. День за днем сотрут, наверно, Непутевую годину. Мой народец знал большие Перемены, передряги. Бог не тряс бидоном браги Над окраиной России. Баба, пьяная корячка, На дороге причитала…

  ТУНДРА, ГАГАРА, КУЛИК И ГИТАРА… За закатом вослед скорый день спрятал взгляд заполошный, Унеся вожделенность мирскую На святость и грех. Где-то там, за протокой, Гагара всплакнула истошно. Но кулик, божья тварь, из травы пересвистывал всех. Отними, моя тундра, у злого и силу, и волю. Охрани его глаз от желания зреть твою роль. Окропи его руки своей терпеливой слезою, И упрячь в одеяния, в коих таишь свою Боль. О, захочет ли он испытать на молчаливость В час, когда возжелает его ненасытный собрат С тех-но-ген-ной настырностью (только-то, чреву на милость!), Кроме кожи, ногтей, даже жилы с ладоней содрать? Говорливую песню тянули душа и гитара. Тихий вечер к щеке ироничною грустью приник. Потешалась над болью моей за протокой гагара. Клянчил, вторил тоске несговорчивый божий кулик.

Алотов Ю. Жертва вождя. – Петропавловск-Камчатский, 1994.